До тропы, что вела в объезд просеки, было не больше двухсот шагов, но каждый из них дался так, будто она бежала по колено в воде. Земля мешала — не физически, а каким-то другим образом, будто нехотя отпускала. Только когда впереди, между стволами, замаячил тусклый огонёк — свет из окна на краю деревни, — Мирослава почувствовала, что дышать стало легче.
Никто не произнёс ни слова, пока не миновали последние деревья.
⸻
Двор Радована встретил их лаем соседской собаки и звуком отодвигаемого засова прежде, чем Мира успела постучать: Яромила, видно, не ложилась, ждала у окна с той стороны, что смотрела на дорогу.
— Матерь Божья, — только и сказала она, увидев кровь на рубахе Ратия, и в следующую секунду её голос из испуганного стал деловитым, тем самым, которым она всю жизнь распоряжалась на мясницком дворе: — В дом, на лавку, сюда — не через сени, через кухню, там свету больше. Радован! Радован, беги за Баженой, скажи — срочно!
Мира, помогая укладывать отца, одними глазами искала брата — и нашла его у печи, где он сидел, поджав ноги, с побелевшим лицом. Он не спал. Дощечка лежала рядом, но он её не тронул — просто сидел и смотрел на дверь так, будто знал заранее, что она откроется именно так, с кровью и криком.
— Ты в порядке? — Мира опустилась перед ним на колени, взяла его лицо в ладони. — Нед, посмотри на меня. Ты слышал что-нибудь? Видел?
Он покачал головой — медленно, не сразу, — и потянулся за дощечкой. Уголь сломался в его пальцах с первой же линии; он взял новый.
Я не спал. Было холодно. Как будто дверь открыли.
— Здесь? У Яромилы?
Кивок.
— Когда?
Он поднял на неё глаза, и Мира прочитала в них то, чего боялась больше всего: он не знал, как долго это длилось, но знал — совершенно точно знал, — что что-то из леса на мгновение оказалось совсем рядом с ним, хотя дверь всё это время оставалась запертой.
Она не стала спрашивать дальше. Обняла его — крепко, дольше, чем позволяла себе обычно, — и почувствовала, как он, всегда сдержанный, всегда прячущий страх за деловитым молчанием, вцепился в её рукав обеими руками.
⸻
Бажена явилась быстрее, чем можно было ожидать от женщины её лет — простоволосая, в накинутом на плечи платке, с холщовой сумкой, которую она, кажется, не выпускала из рук даже во сне. Она отстранила всех от лавки одним движением руки и склонилась над раной, ещё не разрезав повязку, которую наспех соорудил Ярослав из чьей-то рубахи.
Свет масляной лампы дрожал на её лице, пока она работала: обмывала, разглядывала, ощупывала края раны сухими, привычными к чужой боли пальцами. Один раз она замерла — на секунду дольше, чем требовалось, — и посмотрела не на рану, а куда-то в сторону, будто прислушивалась к чему-то в собственной памяти.
— Ну? — не выдержала Мира.
— Порез, — сказала Бажена медленно, не отрывая взгляда от работы. — Глубокий, но чистый. Ни грязи, ни занозы, ни рванины — будто кто-то знал, что делает, и делал это не в спешке. — Она помолчала. — Такого ножа я не видела. И такого зверя тоже.
— Значит, это человек.
— Может быть. — Бажена наконец подняла глаза на Мирославу, и в этом взгляде не было привычной старушечьей уклончивости. — А может, у некоторых вещей есть когти острее любого ножа, когда им это нужно.