— Ты ничего не говорил, — сказала Мира.
Он посмотрел на неё — долго, спокойно, — и стёр написанное рукавом.
⸻
Остаток дня она провела в церкви, среди книг.
Савватий не мешал. Он вообще держался в эти дни странно: не уговаривал, не утешал, не заводил разговоров о смирении, которых Мира ждала и заранее злилась. Он просто отпирал шкафы, приносил свечи, когда темнело, и уходил заниматься своими делами. Один раз спросил, не принести ли поесть. Мира отказалась и только потом, много позже, подумает, что человек, отправляющий девушку на смерть через три дня, вёл себя как человек, у которого всё идёт по плану.
Она искала Домну.
«Домна, дочь Ратибора. Отмечена, но не взята» — эта строка была всем, что имелось. Мира перерыла две книги подряд, выискивая имя, и нашла его ещё дважды: в записи о браке — Домна вышла замуж поздно, в двадцать шесть, что для тех лет было почти позором, — и в записи о смерти. Умерла в семьдесят один год, в своей постели, оставив шестерых детей и внуков без счёта.
Отмечена — и прожила семьдесят один год.
Мира сидела над этой строчкой долго. Между «отмечена» и замужеством лежало восемь лет пустоты: ни записей, ни упоминаний, ничего. Восемь лет девушка, которую позвал лес, жила в этой деревне и не была взята.
Значит, было как.
Она перевернула страницу — и наткнулась на приписку, сделанную на полях другой рукой, мелко и небрежно, будто писавший не хотел, чтобы это заметили:
«За неё вступилась Ждана-травница. Более о том не писать».
Имя Мире ничего не говорило. Но слово «травница» она перечитала трижды.
⸻
Вечером, возвращаясь домой, она свернула к кладбищу.
Не собиралась — просто увидела в сумерках фигуру у дальней ограды и узнала прежде, чем поняла, что узнала.
Ведомир стоял у могилы, до которой Мира за всю жизнь ни разу не дошла: в самом углу, у стены, среди старых, вросших в землю камней. Она подошла ближе, и он не обернулся, хотя наверняка услышал шаги.
Свечи
Безлунная ночь пришла тихой.
Ни ветра, ни облаков — только чёрное небо в мелкой звёздной крошке и сушь, вернувшаяся на второй день после грозы, будто дождя и не было вовсе. Земля во дворе снова растрескалась. Воздух стоял неподвижно, и Мира, выйдя на крыльцо в сумерках, поймала себя на том, что прислушивается: не идёт ли откуда звук. Ни собаки, ни птицы. Только где-то далеко, у мясницкого двора, кто-то один раз ударил в железо и тут же перестал.
Она надела то, что мать надевала по праздникам, — тёмное платье с узкой вышивкой по вороту, лежавшее в сундуке шесть лет. Оно оказалось велико в плечах. Мира не стала перешивать.
— Красиво, — сказала Василиса от двери. Голос у неё был совершенно ровный, и именно поэтому Мира не обернулась.
⸻
К церкви шли всей деревней.
Никто не сговаривался, никого не звали, но к тому часу, когда Савватий вышел отпирать двери, на площадке перед папертью стояли все: и те, кто ещё вчера отворачивался, и те, кто по домам крестился на одно упоминание леса. Стояли молча, полукругом, оставив перед крыльцом пустое пространство шагов в десять. Женщины впереди, мужчины позади. Дети — на руках, чтобы видели.