Он долго молчал — так долго, что она уже думала, ответа не будет вовсе. Потом заговорил, тихо, глядя не на неё, а куда-то в темноту, будто рассказывал не дочери, а самой ночи.
— Это старый уговор, Мира. Старше, чем помнит любой из ныне живущих, — старше даже Бажены. Когда-то, ещё до того, как эта деревня звалась так, как зовётся теперь, случился пожар — тот самый, что ты видишь во сне. Он не пощадил бы никого, если бы не остановился сам, у самой церкви, — так рассказывают. И с тех пор — уговор: время от времени лес получает то, что просит. Не силой берёт — ему нужно, чтобы отдали. Поэтому он зовёт, метит, ждёт. Иногда годами.
— А если никто не согласится?
— Тогда он берёт сам. — Голос отца дрогнул. — Как было с Недом. Ему было шесть, Мира. Оно позвало его — так же, как звало тебя все эти месяцы во сне, — и он пошёл, потому что был ребёнком и не понимал, что нельзя. Оно не забрало его полностью. Взяло часть — голос. Как первый взнос. И тогда твоя мать…
Он замолчал.
— Что сделала мама?
— Она пошла туда сама. — Слова дались ему с явным трудом, будто каждое приходилось выталкивать силой. — Одна, ночью, через несколько дней после того, как Нед вернулся немым. Не сказала мне, куда идёт, — я узнал только когда она вернулась под утро, мокрая, без объяснений, и с тех пор боялась окна, что смотрит на лес. Я не знаю, что она пообещала и что получила взамен для нашего сына. Знаю только, что после этого она стала слабеть — медленно, месяц за месяцем, — и никто, ни Бажена, ни кто-либо ещё, не смог найти в её теле никакой обычной хвори. Я думаю, Мира… я думаю, она отдала себя вместо него. По частям. Пока не осталось совсем ничего.
Мирослава почувствовала, как земля будто качнулась под ней — не буквально, но так, как качается всё вокруг, когда рушится последняя опора, на которую опиралось детское, наивное горе.
— Почему ты никогда не говорил?
— Потому что не был уверен, — сказал он просто, и впервые за весь разговор посмотрел ей в глаза. — А ещё потому что боялся: если я скажу вслух, оно услышит, что уговор был исполнен не до конца: Нед отдал голос и остался жив, а мать доплатила остальное. Может быть, оно так и посчитало: долг закрыт. Я хотел в это верить шесть лет. — Он покачал головой. — Но Услада пропала. И оно снова зовёт тебя во сне. И я боюсь, что оно никогда не считало долг закрытым — просто ждало, пока Нед подрастёт достаточно, чтобы забрать то, что не забрало тогда, целиком.
⸻
Она нашла Ведомира в тот же вечер, у церковной ограды, там же, где впервые говорила с ним по-настоящему несколько недель назад. Рассказала всё — про Домну, про долг, про мать. Он слушал, не перебивая, и когда она закончила, произнёс только:
— Тогда тебе нужно попасть туда до той ночи. Не ждать, пока оно придёт за Недом само.
— Ты пойдёшь со мной?
— Я не смогу тебя отговорить, — сказал он вместо ответа, и в этом была не покорность, а что-то похожее на облегчение — будто он давно ждал повода сделать то, что боялся сделать в одиночку. — Значит, пойду.
Она не сказала об этом Ярославу. Не из недоверия — из нежелания заставлять его выбирать между собственной осторожностью и её решимостью, зная заранее, каким будет этот выбор и чем он обернётся для них обоих. Позже, вспоминая эту ночь, она не раз пожалеет об этом умолчании — но не в эту минуту.