Это воспоминание давно потускнело, и именно это раздражало Миру больше всего. Она обнаружила, что помнит материнские руки лучше, чем лицо, голос — лучше, чем глаза, запах мяты и дыма на её одежде — лучше, чем улыбку.
В тот день, разбирая старые церковные книги для переписи, она наткнулась на потрёпанный том, старше остальных, с записями о рождениях, смертях, урожаях и пожарах, — и увидела знакомое имя.
Ведомир. В ночь Купалы найден в лесу мальчик, на вид около трёх лет. Имени своего и родных назвать не смог. Взят в дом Савватием и назван Ведомиром.
Ничего нового. Но следующая строка заставила её остановиться:
В ту же ночь не вернулась домой Милена, дочь гончара Твердята. Поиски начаты на рассвете.
Мира нахмурилась: имя Милены ей ничего не говорило, а в деревне помнили и куда менее значительные несчастья. Через три дня поиски прекратили — ни тела, ни следов.
Дверь открылась раньше, чем она успела дочитать записи о поисках. Ратий вернулся непривычно рано и, увидев книгу в её руках, остановился — не настолько резко, чтобы это заметил посторонний, но достаточно, чтобы заметила дочь.
— Ты знал Милену? — спросила она напрямую, не давая себе времени передумать.
— Здесь все друг друга знали, — ответил он ровно, но на прямой вопрос, связано ли исчезновение с появлением Ведомира, ответил слишком быстро: — Нет, — и тем самым выдал, что вопрос уже задавал себе сам, много лет назад.
— Мирослава, не лезь в старые истории, — сказал он наконец. — Некоторым вещам полезнее оставаться там, где они закончились.
Она почти рассмеялась — но его лицо остановило её. Он не сердился. Он боялся.
— Это связано с мамой?
Ратий будто перестал дышать. Нед у окна поднял голову от вырезаемой деревяшки.
— Рогнеда здесь ни при чём, — произнёс отец, и по тому, как быстро прозвучал ответ на вопрос, которого она не задавала — не о причине её смерти, а о самой смерти, — Мира поняла, что попала в цель.
Она редко спорила с ним о матери: первые годы потому, что он не выдерживал этого разговора, потом — потому что сама привыкла молчать. Теперь это молчание впервые показалось не горем, а тайной.
— Мама не просто заболела, — сказала она. — Ни жара, ни кашля — только слабость, бледность, холодные пальцы. Бажена никогда не видела такой болезни. И перед смертью мама просила завесить окно — то, что смотрит на лес. Просыпалась от каждого шороха. Я слышала, как она сказала тебе: «Он опять пришёл». Тогда я решила, что это бред. — Мира сделала паузу. — А ты каждый вечер обходил дом, проверял ставни и калитку, и в последние две ночи вообще не спал. Ты знал, чего она боялась.
— Я не знал, — тихо ответил Ратий, и в его лице появилось то, чего Мира никогда прежде не видела: не только страх, но вина. — Если бы знал, всё было бы иначе.
В комнате стало очень тихо. Мира хотела спросить ещё, но отец уже потянулся за курткой:
— Мне нужно к Савватию. — На все дальнейшие вопросы он лишь качал головой и, наконец, сказал: — Мира, хотя бы сегодня не спрашивай.
Он почти никогда не звал её сокращённым именем — только в детстве и когда ему было особенно плохо. Она отступила, спросила только, вернётся ли он к ужину, — «постараюсь», — и он вышел.