Она любила эти дни не за покупки, а за то, что деревня переставала быть замкнутым миром, где каждый знал происхождение каждой чужой беды. Появлялись чужие лица и голоса, запахи дальних дорог — и местные женщины хотя бы на несколько часов забывали обсуждать, кто к кому приходил после заката.
Красный лоскут она утром сняла с яблони и спрятала на дно сундука, ничего не сказав отцу: не потому, что считала это пустяком, а потому, что после каждого странного случая он становился всё более замкнутым — будто не удивлялся происходящему, а узнавал нечто давно знакомое.
Нед против обыкновения сам настоял на ярмарке и весь день держался рядом с сестрой; увязался и Борис, дважды отнесённый домой и в третий раз признанный существом, вправе распоряжаться собственным днём.
У торговца тканями они нашли Василису — в тёмно-зелёном платье и с новой жёлтой лентой в косе, подарком Ярослава, который, разумеется, был неподалёку. Сын старосты, старше Мирославы на два года, с детства готовился продолжить отцовское дело: хорошо держался в седле, стрелял лучше многих, владел мечом и, кажется, без всяких усилий умел нравиться людям — что раздражало Миру особенно сильно. За Василисой он ухаживал не первый год, открыто, приносил сладости и ленты, которые дочь мясника вполне могла бы купить сама, но принимала с видом досадной необходимости — готовясь к этим встречам, впрочем, куда тщательнее, чем сама была готова признать.
Мирослава давно заметила и другое: разговаривая с Василисой, Ярослав слишком часто смотрел на неё саму — не так, как остальные мужчины деревни, либо откровенно любовавшиеся ею, либо старательно державшиеся подальше от девушки, которую половина считала неприятной, а другая половина непонятной. Взгляд Ярослава был внимательнее, иногда почти обиженным, будто она в чём-то успела провиниться, ничего не сказав. Она предпочитала этого не замечать.
В дальнем ряду, среди дешёвых ножей и глиняной посуды, Нед остановился у стола со свистульками — небольшими чёрными птицами грубой лепки, с длинными клювами и пустыми глазницами, в которых при этом чувствовалась какая-то выразительность. Мира купила одну; уже пряча игрушку, Нед перевернул её и увидел процарапанный на дне знак — круг с тремя неровными линиями, отходящими вниз. Что-то в нём показалось знакомым: обугленный корень из сна имел почти такую же форму.
— Это ваш знак? — спросила она седобородого старика за столом.
— Птицу сделал я. Знак — нет. Глина старая, — пожал он плечами, — иногда на ней остаются царапины ещё до обжига.
Объяснение было настолько обыкновенным, что Мира почувствовала облегчение и увела брата дальше.
⸻
К полудню, у площадки для стрельбы, собралась вся молодёжь. Ярослав стрелял последним и явно решил напомнить о своём мастерстве всем присутствующим; Василиса старательно изображала равнодушие и почти совсем не преуспела. Он обернулся, посмотрел сперва на неё, потом на Миру — и почему-то улыбнулся именно ей. Мира отвела глаза.
В нескольких шагах Нед разглядывал чёрную птицу — и вдруг поднёс её к губам. Раздался тонкий протяжный звук. Шум площади исчез разом, будто его отрезали.