— Нед!
Брат слышал её — это было видно по тому, как менялось его лицо, — но вместо того чтобы спуститься, он смотрел куда-то за её спину. Мирослава знала, что там кто-то есть. Она никогда не хотела оборачиваться. И каждую ночь оборачивалась.
За последними домами начинался лес, чёрный даже на фоне пожара, и у самой кромки деревьев стояла фигура — высокая, неподвижная, слишком похожая на человека, чтобы быть просто тенью. Дым не давал разглядеть ни лица, ни одежды; иногда казалось, что незнакомец далеко, иногда — что в нескольких шагах, хотя он всегда стоял на одном месте.
Последние три ночи сон менялся. Фигура поднимала руку — не звала и не грозила, а только указывала вниз, на землю, где среди золы лежал почерневший корень, похожий на обугленную человеческую кисть. И голос — незнакомый, лишённый интонации — произносил:
— Поздно.
В эту ночь Мирослава впервые сумела ответить:
— Что поздно?
Фигура шевельнулась. Она уже почти увидела лицо.
И проснулась.
Несколько мгновений она лежала неподвижно, глядя в низкий деревянный потолок, пока бешено колотившееся сердце не начало успокаиваться. За ставнями серел ранний рассвет. Борис, спавший у неё в ногах, недовольно поднял голову — большой чёрный кот с несколькими серебристыми шерстинками у подбородка и тяжёлым взглядом, каким, по мнению Мирославы, могли смотреть только старики, разочаровавшиеся в людях.
— Не начинай, — тихо сказала она.
Семь лет назад она нашла его у кладбищенской ограды — мокрого, злого, помещавшегося в одной ладони. Ратий был против того, чтобы оставлять зверя в доме, Рогнеда — за, и этого хватило: при жизни матери домашние споры заканчивались обычно так, как решала она. Теперь Борис признавал Мирославу, позволял Неду гладить себя и терпел остальных с достоинством существа, вынужденного мириться с человеческими слабостями.
Сон повторялся слишком долго, чтобы считать его случайностью, — и слишком долго, чтобы искать за ним другой смысл, не пугаясь. Приближалась годовщина смерти матери. Лето выдалось сухим. Отец почти не бывал дома. Нед снова плохо спал. Любой из этих поводов мог бы породить кошмар — если носить тревогу в себе достаточно долго.
Мирослава поднялась, накинула рубаху и подошла к окну. Деревня медленно проступала из предрассветной дымки: за соседским плетнём мычала корова, у дома мясника уже гремели вёдра, над крышами поднимался сизый дым. Дальше расстилались поля, а с другой стороны, начинаясь почти сразу за огородами, темнел лес.
Он окружал деревню не полностью, но и этой близости хватало, чтобы присутствовать почти в каждом местном рассказе. Днём туда ходили за грибами, ягодами, древесиной — лес кормил деревню. После заката отношение к нему менялось: даже самые насмешливые мужчины старались вернуться до темноты, хотя, если спросить о причине, ссылались на волков, ямы или плохую дорогу. Настоящие причины рассказывали обычно старухи, которым Мирослава не слишком доверяла — но и не смеялась им в лицо с тех пор, что случилось с Недом.
Чёрная птица
Ярмарка меняла деревню до неузнаваемости. Ещё накануне улицы принадлежали курам и телегам, а теперь по ним с рассвета двигались приезжие: скрипели колёса, торговцы перекрикивали друг друга, дети сновали между рядами полотняных навесов, где торговали мёдом, солью, тканями, посудой, кожей, травами и вещами, назначение которых Мирослава не всегда угадывала с первого взгляда.