В соседней комнате кашлянул отец. Значит, тоже не спал.
Она встала, накинула рубаху и толкнула его дверь. Ратий сидел на краю лавки — так же, как в ту первую ночь много недель назад, — и смотрел в темноту.
— Ты её видел? — спросила Мира.
Он молчал долго.
— Нет, — ответил наконец. — Я её слышал.
Больше он не сказал ничего, и она не стала спрашивать. Они просидели рядом, пока гроза не начала стихать — уже под утро, когда небо за ставнями сделалось тёмно-синим, а не чёрным. Борис пришёл сам, запрыгнул на лавку между ними и уселся, глядя в стену с видом существа, принявшего твёрдое решение никуда этой ночью не уходить.
О том, как менялось лицо матери, Мира отцу не рассказала. Не потому, что боялась его напугать, — а потому, что некоторые вещи, произнесённые вслух, становятся настоящее, чем были до того.
Наутро Нед открыл глаза.
Он не заговорил — Мира и не надеялась всерьёз, хотя каждый раз ловила себя на этой надежде. Но он узнал сестру, сам потянулся за дощечкой и вывел одну строку, прежде чем снова провалиться в сон:
Оно ждет.
⸻
Эту дощечку она и принесла Савватию.
Он выслушал всё: и про западную просеку, и про находку под корнями, и про то, что рассказала Бажена, — и впервые за всё лето не стал ничего скрывать. Поднялся, отпер низкий шкаф в углу и достал книгу, которой Мира прежде не видела: тоньше остальных, в коже настолько старой, что она крошилась под пальцами.
— Есть один обряд, — сказал он. — В наших записях он назван без прикрас: Обряд двоих. На моей памяти к нему не прибегали ни разу. Упоминаний три за двести с лишним лет.
Бажена, настоявшая на своём присутствии, молча села у стены.
— Читайте, — сказала Мира.
Савватий разгладил страницу и начал переводить с полустёртой вязи — медленно, останавливаясь на выцветших словах.
— «Когда долг накоплен многажды и одиночная плата более не принимается, идти должно двоим — по доброй воле, без принуждения, отмеченным обоим. Идти от порога церкви, где огонь не властен, до корня, где огонь родился. Не проронив ни звука и не назвав ничьего имени вслух, ибо имя, произнесённое на этом пути, становится новой ценой. Один из двоих несёт то, что было взято не до конца, и оставляет там, где было начато. Обряд закрывает счёт полностью и навсегда».
Три дня
Утром после разговора с Савватием деревня выглядела так же, как всегда, — и именно это было хуже всего.
Гнали скот, стучала мельница, у колодца бранились из-за очереди, потому что вода после ночного дождя шла мутная и её приходилось отстаивать. Кто-то смеялся у мясницкого двора. Мира шла по улице с пустыми вёдрами и понимала, что через три дня всё это будет ровно таким же: те же вёдра, та же брань, та же мельница. Просто без неё.
Здоровались с ней теперь странно. Не отворачивались — наоборот, кивали чаще обычного, старательнее, чем нужно; одна из соседок, годами не сказавшая ей доброго слова, вдруг остановилась и спросила про здоровье Неда так участливо, будто они всю жизнь дружили. Мира ответила вежливо и пошла дальше, чувствуя спиной взгляд.
Так, наверное, смотрят на человека, о котором уже начали думать в прошедшем времени.