После нескольких неудачных попыток машина наконец завелась. Опаздывать нельзя, мать сожрет, я больше переживала за отца, а не за себя.
К институту мы прибыли за пять минут до начала. Отец поехал искать парковочное место, а мы ломанулись в концертный зал.
Насколько я помню, концерт задуман как творческий вечер Марины с участием оркестра. Ну, и со мной, соответственно. Концерт рассчитан примерно на час, плюс банкет по окончанию, на котором соберется вся местная музыкальная элита. Посмотрим, кто пожалует, и будем удивлять. Не понимаю, зачем мама на это меня подписала, будучи заранее уверенной в моем провале?
Зал встретил нас темнотой и прохладой. Возле сцены уже ждала мама, две незнакомые женщины и директор филармонии — пожилой худощавый мужчина. Он часто покашливал и быстрым движением указательного пальца поправлял очки, постоянно сползающие на нос. Этот жест уже стал легендарным среди работников филармонии. Музыканты шутили, что по тому, как директор поправляет очки, можно узнать, в каком он настроении. Сейчас он нервничал и хотел, чтоб все скорее закончилось.
Акустика каждый звук делала объёмным, почти живым. Даже наш с Мариной шепот звучал гулко. Мы поднялись на сцену, заняли свои места за роялем, раскрыли ноты, и зазвучала музыка.
Вот! Это же совсем другое дело! Но разгоняться мне нельзя. Первые такты пошли гладко, но потом я начала ошибаться. Пальцы будто ослушивались меня, ноты сливались в неуклюжие сочетания. Как же сложно делать ошибки специально! Самой противно, а надо. Но я продолжала, нарочно чуть замедляя темп, чуть смазывая переходы так, чтобы сестра выглядела профессиональнее меня.
Мама стояла у края сцены, скрестив руки на груди. Её лицо становилось всё мрачнее с каждой ошибкой. Женщины то улыбались, то что-то друг другу шептали. Директор филармонии на очередном сложном пассаже поднял очи с носа и так и застыл, поддерживая их пальцем у переносицы. С последним аккордом он пару раз сухо зааплодировал, поблагодарил нас и попросил пройти за кулисы. Им надо было обсудить нашу игру и вынести вердикт, быть иль не быть концерту.
Мы с Мариной вышли в холл и сели на стулья, выставленные вдоль стены. Вскоре дверь зала отворилась и показалась мама, она подошла к нам, и в её голосе зазвенел металл.
— Что это было? — спросила она, нависая надо мной, как коршун над добычей. — Ты будто нарочно спотыкалась на простых местах! У тебя же получается лучше! Специально испортить все хочешь?
Я опустила глаза, чувствуя, как жар заливает щёки, но на этот раз не от стыда, а от попытки не засмеяться ей в лицо:
— Просто перенервничала… — максимально несчастно пролепетала я.
Сестра посмотрела на меня с удивлением, будто только сейчас заметила, что что-то не так.
— Правда? — тихо спросила она. — А мне казалось, ты теперь так уверенно играешь…
Мама покачала головой, в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на усталость, а не на гнев.
— Ладно, — сказала она уже спокойнее. — Главное, что в целом прошло неплохо. Концерт назначен на следующую пятницу. Нужно будет ещё поработать над финалом.