Ашкар опустил её у медицинской капсулы.
Как он знал, что она здесь Октавия так и не поняла. Он ни разу за всё это время не заходил в шаттл дальше порога, ни разу не задерживался внутри дольше секунды. А сейчас шёл по кораблю так, будто знал его не хуже неё самой.
Он проследил, чтобы она забралась внутрь. Дождался, пока голубоватый свет сканеров пройдётся по телу сверху вниз, пока Джелион заговорит своим ровным, бесстрастным голосом о переломах и сотрясениях. И только тогда, уже проваливаясь в лечебный сон, Октавия успела увидеть последнее: кхарг обошёл кабину, тщательно, методично обнюхивая каждый угол, каждую панель, будто запоминал запах корабля на будущее, а потом растворился во тьме.
В эту ночь тьма пришла впервые за долгое время.
Не осторожно, не частично, а так, как не приходила с той самой ночи после боя у реки, когда Джелион впервые доложил о полном её отсутствии. Сейчас она хлынула сразу, слоями, будто компенсировала паузу с лихвой.
Она начала с головы.
Тонкая, почти невесомая дымка просочилась под кожу у виска, туда, где боль ещё недавно пульсировала с каждым ударом сердца, и поползла вглубь не снимая боль резко, одним движением, а растворяя её постепенно, слой за слоем, как растворяет соль вода. Отёк, сдавивший череп изнутри тугим обручем, начал спадать. Гудящий, непрекращающийся звон в ушах стих не сразу, сначала стал глуше, потом превратился в далёкое эхо, а потом исчез совсем, оставив после себя оглушительную, почти пугающую тишину собственных мыслей.
Нога досталась тьме тяжелее.
Она собралась вокруг места перелома плотным, живым узлом, и Октавия, не просыпаясь, но где-то на самом краю сна чувствуя происходящее, ощутила, как кость под этим узлом медленно, с тягучим, почти неслышным скрипом встаёт на место. Не рывком. Не так, как ставят кости врачи, заставляя пациента кричать. Терпеливо, будто у тьмы было столько времени, сколько потребуется, и ни секундой меньше.
К утру перелом стал швом, а не раной. К утру голова, ещё вчера норовившая развалиться на части от любого резкого звука, просто болела — обычной, человеческой, терпимой болью, какая остаётся после удара, а не после сотрясения.
Октавия пришла в себя на следующий день по привычке — на рассвете, будто внутренний хронометр не признавал поблажек даже для сломанных костей.
Нога была зафиксирована лёгкой капсульной шиной. Боль в голове пропала полностью. В месте перелома тянуло — тупо, терпимо, скорее напоминанием, чем страданием, а мышцы ног гудели ровной усталостью после недели беготни, усиленной капсулой до состояния «болит, но жить можно».
Она выглянула в иллюминатор и увидела всю стаю в полном составе у подножия трапа. Ашкар, Крон, Багра, остальные трое — все ждали, как ждали каждое утро последнюю неделю.
Октавия, хромая, спустилась вниз. Ашкар покачал головой — коротким, однозначным движением, не оставляющим места спору: сегодня она не бегает.
И вот тут настало её время.
Думаете, она пошла отдыхать обратно в шаттл? Не дождётесь. Это был её день. День наслаждаться чужим проигрышем — впервые за неделю не её собственным.