Назавтра ни свет ни заря, когда деревня еще спала, Обри тихо покинул ее. Через месяц в одном из самых бедных и самых густонаселенных кварталов Лондона он прочел лекцию «Этика Христа против клириков»; он привлек к себе общее внимание, его речь стала сенсацией. Тираж книги пришлось допечатать – счет теперь шел на тысячи экземпляров, и на доходы от продаж Обри мог неброско, но прилично одеваться и питаться сытно, хотя и без изысков. Впрочем, он давно приучил себя обходиться минимумом материальных благ, дабы они не висели на нем кандалами, когда придет время броситься в гущу борьбы. И вот оно пришло. Имя Обри стало жупелом для лжецов, тревожным звуком горна казалось лицемерам и ханжам. Обри написал вторую книгу, которая наделала даже больше шума, чем первая. На публике он выступал в среднем раз в неделю – когда удавалось собрать достаточно слушателей. Вход на выступления был свободный; к Обри, словно к факелу, пылавшему во мраке, стекались люди, жаждавшие узреть свет и найти путь. В то время, когда популярность текстов и речей Обри росла день ото дня, некий лорд, в ведении которого находилось несколько приходов, предложил Обри баллотироваться в парламент и обещал взять на себя денежные издержки, связанные с выборной кампанией. Искушение было велико: еще бы чуть-чуть – и Обри уступил бы ему. Но раздумья длиной в сутки его отрезвили.
– Нет, – сказал он. – Ваши планы я разгадал. Вы и ваша партия решили связать мне руки и заткнуть рот, чтобы я стал одним из вас. Я не согласен. Я буду служить людям, я жизнь на это положу – но ВАШ путь мне не подходит.
Во избежание дальнейших дискуссий Обри покинул Англию. Он отправился на континент, он путешествовал по Европе. Всюду у него находились единомышленники, равно как и подтверждения того, что христианским заповедям отныне придано новое значение. В Париже он оставался дольше, чем где бы то ни было. Судьба сего Вавилона наших дней виделась Обри начертанной огненными буквами, как и судьба Вавилона древнего. Гибель, подобно гигантскому стервятнику, кружилась над Парижем, готовая клювом и когтями вонзиться в плоть его, оголить кости. Однако не только жуткие ассоциации удерживали Обри во французской столице. Дело было в Анжеле Соврани, чье редкостное дарование Обри сразу оценил. Среди женщин, которые ему встречались, едва ли были подобные этой молодой художнице; Обри, искренне восхищаясь ею, недоумевал по поводу ее помолвки с Флорианом Варильо. Как это возвышенное, гордое, чрезвычайно талантливое создание решилось связать судьбу с человеком столь очевидно недостойным – вот загадка! Обри познакомился с Варильо раньше, чем с Анжелой, – это произошло в зимнем Неаполе; уже тогда Обри понял, что Варильо не был бы и вполовину столь известен, если бы не предстоящий союз с прославленной Соврани. Обри овладело странное желание – проследить за развитием этого романа. Притом Римско-католическая церковь, без которой, как принято считать, невозможно нравственное развитие и возвышение человека, была предметом его тогдашних исследований (они уже шли к завершению). Словом, Обри, по пути завернув во Флоренцию, ибо решить некий вопрос нельзя было без его личного присутствия, помчался в Рим, как будто его тянул туда мощный магнит. В первые же сутки судьба привела Обри к дому, уже нами описанному, под балкон с каменными ангелами, и донесла до его слуха строчку из песни, пропетую сладостным голосом Сильви Эрменсштайн: «Ночей не сплю, а ей и дела нету».