Изнутри дом производил тот же эффект, что и снаружи. Торжественный сумрак властвовал во всех покоях, кроме мастерской Анжелы, которую она убрала по своему вкус, зато уж там было светло и радостно, как ни в одном другом уголке величавого палаццо. Отец Анжелы, князь Пьетро Соврани, всегда отличался сдержанностью и молчаливостью. Обедневший, но непомерно гордый, князь любое самое ненавязчивое предложение по обустройству комнат и изменению домашнего уклада принял бы в штыки. В жизни князя была всего одна любовь – он обожал свою жену Гиту, урожденную Бонпре, которая доводилась сестрой доброму кардиналу Феликсу. Когда Гита умерла, с нею вместе умерло и счастье Пьетро Соврани. Сердце князя разбилось, хотя внешний мир едва ли мог судить о глубине его страданий – Пьетро Соврани только стал еще скупее на слова и строже, еще неприступнее, еще опаснее для тех, кто вздумал бы ему перечить. Все знали о его бедности, но упоминать о ней вслух страшились. Правда, некий англичанин, исключительно из лучших побуждений, как-то высказался в том смысле, что не худо бы князю освежить интерьеры отдельных покоев, не забывая и о технических новинках, – тогда, глядишь, богатые путешественники арендовали бы часть палаццо Соврани на зиму за большие деньги. Предложение оказалось катастрофой – князь Пьетро обрушил на неосторожного советчика громы и молнии.
– Если князь Соврани сдаст в аренду родовое гнездо, предложите вашей королеве должность прачки!
Мрачная усмешка в сочетании с нахмуренными седыми кустистыми бровями и гневным сверканием черных глаз возымели столь пагубный эффект на незадачливого англичанина, чей практицизм взял верх над осмотрительностью, что бедняга впредь не дерзал взглянуть в лицо родовитого, но гневливого итальянца.
В настоящий момент князь Соврани находился у себя в библиотеке; с величавостью короля, дающего аудиенцию, восседал он в массивном кресле с высокой спинкой, под старинным, шитым золотом балдахином, и милостиво внимал рассказу дочери о том, как ей жилось в Париже. Час тому назад князь приветствовал в своем палаццо кардинала Бонпре, сначала преклонив перед ним колени, как подобает смиренному сыну Церкви, затем по-братски расцеловав его в обе щеки. На Мануэля князь Соврани едва ли обратил внимание – мальчика приняли в палаццо просто как спутника Феликса Бонпре. Вместе со своим покровителем Мануэль был теперь в покоях, отведенных кардиналу, но Анжела, наскоро сменив дорожное платье на домашнее, поспешила к отцу – не за тем, чтобы поделиться своими новостями, но за тем, чтобы услышать новости римские, в особенности те, что касались Флориана Варильо. Увы, жизнь светского общества ничуть не занимала князя: полуциник-полузатворник, он не снисходил до того, чтобы выяснять, имеет под собой почву та или иная сплетня или не имеет. Рассказ дочери он слушал почти равнодушно, хотя Анжела выбирала лишь события, которые могли заинтересовать отца. Наконец, поколебавшись, она изложила историю аббата Верньо и добавила:
– Думаю, Его святейшество уже об этом осведомлен.