– Естественно, – отвечал князь, и его лицевые мышцы чуть расслабились, так что на губах явилось подобие улыбки. – Моретти в своей страсти ко всему скандальному подобен старухе! А тут речь идет об анафеме – стало быть, Моретти не допустит промедлений в этаком деле. Мне жаль Верньо, но, по-моему, не так уж туго ему придется. Нынче о таких вещах газеты не трубят, лишь узкий круг людей вообще узнает, что аббат Верньо отлучен. Тем не менее я сочувствую ему – все храбрецы, даже безрассудные, достойны сострадания. Подумать только, Ги Гранди – его сын! Corpo di Bacco![184] Неожиданная развязка!
С минуту князь размышлял, скользя взором по рядам старинных, отчасти заплесневелых книг, которыми были набиты шкафы, и вдруг воскликнул:
– Pesta![185] Чуть не забыл! Ведь думал же: надо будет непременно тебе рассказать, а в суете вовсе из головы вылетело…
– Новость касается Флориана? – живо спросила Анжела.
Князь нахмурился; выражение лица стало подозрительным.
– Этот Флориан! Нет у меня о нем вестей – он сюда не заглядывал с тех пор, как ты уехала. Едва ли из него выйдет внимательный зять. Нет, Анжела, речь не о Флориане. Речь о твоем дядюшке. Ты уже слышала про чудо, которое он совершил?
Анжела распахнула глаза:
– Чудо? Что ты имеешь в виду, отец, произнося это слово?
– Santissima Madonna![186] Чудо – всегда чудо, – веско произнес князь. – Нечто из ряда вон выходящее, попирающее привычные законы природы – вот что оно такое. Неужели дядя Феликс ничего тебе не рассказывал о своей поездке в Руан?
– Он только рассказал мне про Мануэля.
– Какого еще Мануэля?
– Мануэлем зовут мальчика, который с ним приехал. Дядя Феликс нашел его возле руанского собора и с тех пор опекает.
– Altro[187] . Найденыш – пустяк, очередное проявление донкихотства. Ничего чудесного тут нет. Другое дело – когда дитя с младенчества увечное, а наш Феликс исцеляет его одной только молитвой – заметь, исцеляет совершенно, так что маленький калека в одночасье становится ладным и здоровеньким! Gran Dio![188] Неудивительно, что подобная новость переполошила весь Ватикан.
– Этого не может быть! – выдохнула Анжела в изумлении. – Дядя Феликс мне ни словом не обмолвился. Я уверена, что он и сам не слыхал ни о чем подобном.
– А вот мы его сами спросим, причем немедленно, – изрек князь, не без труда вставая со своего троноподобного кресла. – Я лично всегда считал, что Феликс не способен на уловки, которыми не брезгуют другие священники. Но, если он имеет амбицию воссесть на папском престоле, я не вижу причин, почему бы ему тоже не пойти на мистификацию.
– Отец! – воскликнула Анжела. – Грешно тебе думать подобное о дяде Феликсе! Он ведь почти святой!
– Я и сам всегда так считал, доченька, я сам так считал! – смутился князь. – Но посуди сама: разве можно, всего только прочтя молитву, распрямить ребенку искривленный позвоночник и наполнить силой ножонки, на которые бедняга не мог даже толком встать? Нет, это отдает шарлатанством и к Феликсу отношения, конечно, не имеет.
Говоря так, князь поднялся и расправил плечи; теперь он, высокий, худощавый, с горделивой осанкой, стоял во весь рост, смуглым лицом очень напоминая императора Марка Аврелия, каким он отлит для потомков в бронзе[189] . Анжела приблизилась к отцу, и его взгляд, всегда в большей или меньшей степени надменный, постепенно потеплел.