Глава XXVIII
Бывают в жизни минуты, которые равновесны истории целых веков; прошлое, настоящее и будущее слиты в них в одно всепронизывающее Сейчас. Отвага, явленная в такие минуты, способна овеять славой саму вечность. Но, если дрогнуть сердцем, не выполнить задачу, краткое время проверки улетучится, и тогда уж не видать человеку добра до конца своего земного существования. Вот и кардинал Бонпре, внутренне трепеща, понял, что ему выпал этот последний, все решающий шанс. За краткий период в десять дней он уже вторично предстал перед понтификом – дряхлым стариком, чьи темные глаза сверкали из провалов глазниц подобно паре крупных алмазов, помещенных в череп гальванизированного скелета, – да, таково было впечатление, ибо понтифик мало общего имел с живым человеком. Он восседал в кресле, более похожем на императорский трон: мерцали густой позолотой спинка и подлокотники, а также шитье и бахрома на бархатных подушках. Балдахин из того же роскошного материала нависал над понтификом внушительными складками. Все предметы облачения – сутана, пилеолус[251] , паллий[252] с золотой вышивкой на концах и прочее – были, как и положено, белого цвета. Бледный как мрамор и, наверное, столь же холодный, без кровинки в отталкивающем лице, в том числе и в тонких губах, папа вызывал пугающие ассоциации с трупом, который зачем-то достали из гроба и придали ему сидячее положение. Преклоняя колени перед святейшим отцом, кардинал Бонпре содрогнулся от ужасной, кощунственной мысли. Ему подумалось, что папа мог бы позировать живописцу для картины под названием «Мертвая Вера во Христа» – с этой своей неживой, почти прозрачной бледностью, в белых, как саван, одеждах, сам словно готовый распасться на атомы от одного прикосновения, он выглядел как образчик бренности, призрак. Когда папа говорил, скрипучие звуки, которые исходили из длинной щели его рта (при полном впечатлении, что тонкие губы не шевелятся), коробили слух своей неожиданной громкостью; сейчас эффект усугубился из-за дурного настроения святейшего отца.
– Весьма прискорбно, господин кардинал, – с усилием начал папа, не спуская темных глаз с изможденной фигуры Феликса Бонпре, – что мне пришлось вновь призвать вас через столь краткий промежуток времени и по тому же поводу, который уже принес мне немало огорчений со дня вашего прибытия в Рим. Руанское чудо, которое приписывают вам, хотя по непонятной причине вы упорно отрицаете свою в нем роль, – сие чудо пока еще не прошло проверку на подлинность. Ситуация осложняется тем, что злосчастный Клод Кезу, отправленный нами к архиепископу Руанскому с особым поручением, исчез внезапно и бесследно. Вполне естественны наши подозрения, что беднягу настигла смерть – возможно, от рук масонов, ибо они неустанно интригуют против нашей Веры. Я не исключаю и так называемых христианских демократов, лидером коих является человек, известный как Ги Гранди. В любом случае в высшей степени достойно сожаления, что вы, будучи князем Церкви, позволили втянуть себя в дело подобного рода. Может быть, чудо действительно свершилось, но тогда вам не следует отрицать свою причастность. Но если даже вы и наделены даром исцеления, это не причина – о нет, не причина! – для того, чтобы оправдать ваше участие в скандале с Верньо. За эти дни я досконально изучил его дело, я прочел полный текст его кощунственной речи, и я не могу, – папа вскинул костлявую бледную руку; жест был исполнен злобы, неожиданной для человека с виду столь слабосильного, – я не могу ни простить, ни предать забвению вашу роль в этом прискорбном происшествии!