Кардинал поднял страдальческий взор; впрочем, чувствовалось в нем и намерение защищаться.
– Святейший отец, я стараюсь следовать заветам Христа. Господь наш сказал: «Прости, чтобы и тебе простили»[253] . Я не раскаиваюсь в том, что поступил по слову Божию. Ныне же виновный пребывает вне досягаемости для наказания, равно как и для прощения, возможных в нашем мире. Он теперь будет отвечать за свои дела перед одним только Господом!
Глаза понтифика пришли в движение – медленно совершали они поворот в черепной коробке, словно вылепленной из воска. Вот взгляд сместился на Джерарди, затем – на Моретти. Оба монсеньора скроили мины, из коих понтифик заключил, что новость верна, и теперь уже с неумолимой твердостью воззрился на кардинала Феликса. Холодная усмешка чуть покривила щель его рта.
– Верньо мертв! – произнес папа как бы про себя, и наклонил голову, и пальцем правой руки стал мерно ударять по запястью левой, будто отбивая ритм похоронного марша. – Он мертв! Что ж, ему повезло! В этой жизни он избегнул худшего, нежели смерть; а вот как насчет жизни будущей, вечной – той, «где червь их не умирает и огонь не угасает»[254] ? – На этих словах представитель святого Петра вновь усмехнулся. – Он мертв! Однако дела его живы, и сын, зачатый во грехе, жив и наверняка продолжит распространять пагубные свои книжки и статьи по миру, подстрекая непокорных к еще большим вольностям. Вот почему Церковь должна, несмотря на смерть Верньо, публично осудить его – это будет острастка для паствы. Ну а вы, кардинал Бонпре, подвергнетесь наказанию за то, что отпустили грех человеку, который в своем последнем обращении к верующим позволил себе обвинения и клевету в адрес Церкви. Особе вашего положения и репутации урок может показаться тяжким, но заслуженная кара, как известно, очищает дух, избавляя его от смирения, кое паче гордыни!
Кардинал в знак покорности склонил голову, но ничего не ответил.
Монсеньор Моретти сделал шаг к трону понтифика.
– Этот мальчик… – начал он.
Застывшее лицо папы несколько оживилось, будто теплая волна согрела мертвенные черты.
– Да, верно! Я чуть не забыл о нем! – воскликнул папа и добавил, обращаясь к кардиналу: – Где маленький нищий, взятый вами с улицы, живущий при вас и бывший свидетелем Руанского чуда?
До сих пор Мануэль стоял в сторонке, почти невидимый за алой камчатой портьерой, что ниспадала с потолка пышными складками и погружала угол комнаты в тень. При словах понтифика он выступил вперед и отчеканил:
– Вот он я!
Мануэль застыл перед папой, высоко держа свою белокурую голову, синие глаза лучились светом души и живого ума, не ведающего лукавства. И сморщенная мумия вдруг, будто под действием электрического механизма в груди своей, начала медленно подниматься на своем позлащенном троне. Из темных провалов дряхлые глаза глядели в глаза юные, ясные – и от напряжения то вспыхивали, то почти гасли, будто последние уголья догорающего пламени. Джерарди шагнул к Феликсу Бонпре.
– Господин кардинал, – заговорил он сурово, – почему вы загодя не научили вашего подопечного, как надобно вести себя при главе Церкви? Мальчик не преклонил колен перед святейшим отцом!