Казалось, этот голос не может принадлежать человеческому существу – так чисто звенел он в тишине. Под его воздействием папа медленно оседал обратно на бархатные подушки, умалялся перед светлым отроком, который столь пристально смотрел на него. Немое оцепенение, уже испытанное монсеньорами Джерарди и Моретти, овладело ими вновь. В глазах кардинала Феликса стояли, грозя пролиться, слезы, сам он заламывал свои иссохшие руки в страхе, трепете, изумлении, недоумении. Подобный белой мумии представитель святого Петра скукожился в позлащенном своем саркофаге. Алый балдахин под солнечными лучами переливался и оживлял яркими бликами то костлявую кисть, то мертвенно-пергаментную щеку понтифика. Хрупкий светлоликий отрок с ясным взором, с белокурыми, откинутыми назад кудрями, не стоял даже, а скорее парил над первой ступенью папского трона, и казалось, это ангел возник перед входом в склеп.
– Несомненно, нынче вера уже не та, что во дни Иисуса, – продолжал Мануэль. – Его ученики не всегда проявляли мудрость и отвагу, но они зато веровали в могущество Наставника! Ты же – тот, за которым целые века молитв, – определенно не повторишь слова Иоанна: «Учитель, мы видели человека, изгоняющего бесов именем Твоим, и он не следует с нами». Разве скажешь ты о добром кардинале, неожиданно сотворившем чудо: «Он не следует с нами»? А помнишь, что ответил Христос? Он ответил: «Не запрещайте ему, ибо никто, кто совершает чудо именем Моим, не сможет вскоре злословить Меня»[256] .
Тишина по-прежнему царила в покоях. Сквозь окно в эркере проник сноп солнечных лучей, коснулся темечка Мануэля, и белокурые волосы будто вспыхнули, как если бы сошел Дух Святой.
– Ты послал за мной, – снова заговорил мальчик, – и вот я здесь! Мне сказали, что я должен учиться. Будешь ли ты мне наставником? О, меня многое интересует! Например, почему ты хоронишься от людей? Разве не следует тебе быть среди них? Почему ты сидишь здесь совсем один? Наверное, тебе очень грустно!
В глазах, подобных темным алмазам, дрогнул огонек; казалось, еще мгновение, и живая мумия заговорит – но щель, служившая ей ртом, лишь слабо покривилась.
– Жить во дворце совсем одному, – говорил Мануэль, – в то время как весь внешний мир ждет утешения! Буквально сидеть на горах сокровищ, когда совсем рядом миллионы голодают, борются за существование, умирают, клянут Бога, Который ими не познан, Которого они не научены благодарить! Иметь просторные покои и все удобства, когда другие – в вечной опасности! Знать, что даже короли и императоры трепещут на своих тронах, ибо близки страшные дни расплаты за злодеяния! Ежечасно ощущать мучительную пульсацию сердца этого мира – и не простереть над ним руку, дабы он утешился! О, как же тебе тоскливо здесь! НЕ ВЫЙДЕШЬ ЛИ ТЫ СО МНОЮ ИЗ СВОЕГО ДВОРЦА?
С большим трудом папа приподнялся и смотрел теперь в полное мольбы ангельское личико. Джерарди и Моретти, объятые безмолвным восторгом, одновременно встряхнулись и хотели приблизиться, но, устрашенные резким, яростным жестом папы, попятились, стушевались. Папа же продолжал глядеть на Мануэля так, словно сама душа рвалась из его глазниц.