Кардинал хотел было ответить, но Мануэль остановил его взмахом руки.
– Я не преклоняю колен ни перед одним человеком, – заявил он. – Я это делаю только перед Господом! Ибо сказано: «И не называйте никого на земле отцом себе, ибо один у вас Отец, Который на небесах. И не называйте наставниками, ибо один у вас Наставник – Христос»[255] . Как же я могу, – Мануэль приблизился к скамеечке для ног Его святейшества, – называть тебя отцом или святым? Свят один лишь Господь!
Воцарилась тишина той же природы, что объяла всех в приемной после слов Мануэля; только сейчас эта тишина имела удвоенную насыщенность. Папа, вцепившись в подлокотники кресла, все-таки сумел встать в полный рост. Губы его тряслись.
– Откуда ты взялся, от кого произошел? – вопросил папа, резче обыкновенного проговаривая каждое слово.
– Это тайна моя! – отвечал Мануэль. – Кардинал принял меня, ни о чем не расспрашивая!
– Вот и новый пример его неблагоразумия, – изрек папа. – Однако мы не последуем примеру кардинала Феликса ни в этом деле, ни в каком другом! – заявил он и уточнил у Моретти: – Понимает ли этот отрок, что он приведен сюда как свидетель Руанского чуда?
– Я понимаю, что нахожусь здесь, дабы свидетельствовать Истину, – воскликнул Мануэль прежде, чем Моретти успел ответить его святейшеству. – Чудо вовсе не было чудом.
– Чудо не было чудом! – повторил папа, наконец-то сбрасывая мертвенную неподвижность. – Вы слышали, Доменико? – добавил он, обращаясь к Джерарди. – Не было никакого чуда!
– Чуда не было, – продолжал Мануэль твердым голосом. – Был закон Природы, который действовал в ладу с законом Господа, имя коему – Любовь! Увечный мальчик исцелился силой искренней молитвы, ибо разве не сказано: «Просите, и получите»? Только просьба должна быть искренней. Молитва должна быть свободной от эгоистических помышлений. Господь не отвечает на молитвы, за которые молящийся получает плату монетами. Никогда ни одно чудо не было сотворено за деньги! Все возможно, только если между творением и Творцом есть чистая любовь и чистая вера!
Иссохшее лицо папы исказилось от подавляемого раздражения.
– Он глумится над нами! – произнес папа. – Он выгораживает своего благодетеля, не понимая нашей власти – или же не ставя ее ни в грош!
– Как, разве ты сам не веруешь? – Мануэль одной ногой ступил на первую ступень трона и заглянул понтифику в глаза. – Ты не допускаешь мысли, что Господь отвечает на молитвы? Разве ты не молишься? Разве не понимаешь, что твое благополучие – нет, сама твоя жизнь – обеспечивается молитвами верующих? Как же ты можешь сомневаться, что кардинал Бонпре своей молитвой спас всего одну жизнь – жизнь ребенка? Да ведь твоя Церковь построена ради молитв – что, неужели не так? И не ты ли поддерживаешь этот порядок? Не ты ли требуешь «многословия» в молитвах, от коего остерегал Христос? Не ты ли призываешь людей молиться всех вместе, хотя Христос заповедал тем, кто в искренней вере последовал за Ним, молиться в уединении? И что же чудесного в том, что одна молитва, искренняя, бесхитростная, вознесенная к Господу ради увечного мальчика, была услышана и исполнена? Или тебе не дают покоя именно искренность и простота – среди фальши, суетности и корысти, среди кощунственных проклятий, которые должны пасть на головы врагов и смутить инакомыслящих, среди трусливых просьб о прощении для нераскаявшихся грешников?