«А слушающий и неисполняющий подобен человеку, построившему дом на земле без основания, который, когда напёрла на него вода, тотчас обрушился; и разрушение дома сего было великое»[305] .
Интонацией выделив последнюю фразу, Мануэль закрыл Евангелие. Лишь тогда Обри, которого кардинал поманил жестом, вошел в комнату и почтительно склонился над протянутой к нему морщинистой рукой.
– Господин мой кардинал, – начал Обри без предисловий, – вам сегодня же надо уехать из Рима!
В ясных глазах кардинала Бонпре отразились удивление и несогласие.
– По чьему приказу? – осведомился он.
– Такова, без сомнения, воля Учителя вашего, – убежденно отвечал Обри. – Господь не желает, чтобы вы пали жертвой коварства.
– Коварство! – Бонпре улыбнулся. – Сын мой, интриганы вредят самим себе более, нежели тем, кого предают. Их козни не коснутся меня!
Обри сделал шажок к кардиналу.
– Монсеньор, если вы не печетесь о себе, позаботьтесь о мальчике, – произнес он приглушенным голосом, покосившись на Мануэля, который деликатно отошел к окну; казалось, предвечерний свет, падая на его белокурую головку, становится лучезарнее. – Если вы не уедете, вас разлучат!
Кардинал резко встал, полный решимости и благородства.
– Они не смогут разлучить нас, если этого не желает Мануэль и если я против, – заявил он и подозвал своего найденыша.
Мануэль приблизился, кардинал опустил ладонь ему на плечико.
– Дитя мое, – ласково заговорил он. – Нам грозит разлука, если мы с тобой останемся в Риме. Поэтому мы должны уехать.
В синих глазах Мануэля засияла кротость.
– Конечно, дорогой друг, нам надо уезжать! Рим – плохое место для тебя. И для меня тоже!
С минуту в комнате царила тишина. Нечто в отношениях между стариком и отроком глубоко растрогало Обри. Вот они стоят рядом, эти два существа, равно чистые душой, равно добрые сердцем, хотя разница в возрасте, происхождении, образе жизни должна бы, кажется, иметь вес. И тем не менее безыскусный дух учения Христова связал престарелого священника и малолетнего бродяжку почти сверхъестественными узами, и, когда Обри глядит на них, его захлестывают благоговение и любовь.
Стряхнув транс, Обри уточнил:
– Стало быть, нынче вечером, монсеньор?
Кардинал взглянул на Мануэля, и тот ответил за него:
– Да, нынче вечером! Мы будем готовы! Ибо сочтены дни до времени, когда было объявлено о рождении Христа миру, мир же до сих пор не верует в Него! Лучше нам покинуть Рим до этого часа! Сокровища папского дворца никакого отношения не имеют к бедному младенцу, лежащему в яслях. Проклятие Ватикана будет звучать резко и грубо, когда ангелы запоют: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, и в человеках благоволение»[306] !
Юный голосок зазвенел, как серебро, чисто и сладостно; в изумленном молчании глядел Обри на удивительного мальчика.
– Нынче вечером! – повторил Мануэль, улыбнулся и ласковым, но в то же время властным жестом простер руку. – Нынче вечером кардинал покинет Рим. И я оставлю этот город – быть может, навеки!
Глава XXXV
Пока в судьбах людей, так или иначе с ним связанных, происходили всяческие изменения, Флориан Варильо завис между жизнью и смертью. Убежищем ему стал траппистский монастырь в Кампанье – там, где его свалила малярия. Началась она конвульсиями и лихорадкой, продолжилась полным беспамятством, в которое Варильо впал прямо у ног сумрачных, позабытых миром людей. В полночный час трапписты были заняты тем, что рыли могилы для себя самих; сочтя незнакомца уже мертвым или готовым отдать Богу душу, они отнесли его в некое подобие часовни для покойников – холодное, мрачное помещение, где источниками света были серебряные лунные лучи да еще факел в руках одного из монахов. Там, в этом жутком месте, Варильо очнулся; чтобы выйти, сил у него не было, и он принялся стонать и хныкать, как избиваемое дитя. Обнаружив сии признаки жизни, монахи перетащили Варильо в одну из келий. Там спустя многие часы мучительного бреда (Варильо терзали видения, кошмарностью затмевавшие Дантов ад), выдержав сначала полное телесное оцепенение, а затем – яростные конвульсии, попеременно то вопия диким голосом, то лия жалкие слезы, Варильо пришел в себя тихим, ясным днем. Лежал он на убогой кровати в комнате, более похожей на каменный мешок; в окно еле протискивался косой луч света, причем падал он прямо на Распятие (оно помещалось как раз перед глазами Варильо), выхватывая из полумрака окровавленный лик мертвого Иисуса, прибитого к черному кресту. Варильо содрогнулся от этого зрелища, прикрыл глаза и тяжко вздохнул.