Монах как-то чудно всплеснул руками: дескать, смирись, брат.
– С тех пор, как умер! Ты здесь столько времени, сколько ты уже мертв!
Во взгляде Варильо мелькнула брезгливость.
– Ты объясняешься загадками – совсем как твой Учитель! – произнес он и даже попытался усмехнуться. – Я слишком слаб – я тебя не понимаю. Кстати, если ты монах-траппист, почему ты вообще говоришь? Разве устав вашего ордена не предписывает молчание?
– Молчание? О да! Братья хранят обет молчания, я – другое дело! Мне можно говорить, ведь я всего лишь Амбросио – Амбросио-дурачок! Вот тут, – монах постучал себя по лбу, – что-то неладно! За моими глазами обитает бес – вреднющий, хоть и мелкий! Все-то он мои мозги огнем жжет, все-то подначивает меня: болтай, мол, Амбросио! Я и болтаю – неподобное говорю, и за это мне вот что носить велено… – Амбросио вскочил и распахнул полы своего хабита, явив обнаженный торс, накрест перетянутый веревкой. Она была так туго завязана, что тело, соприкасаясь с ней, кровоточило. – Видишь? За каждое словечко кровушкой расплачиваюсь!
Варильо невольно вскрикнул и прикрыл глаза ладонью.
– А ты не страшись, не страшись, – проговорил Амбросио, запахиваясь. – Это плоть сокрушается, а не дух! Плоть есть силки; это ради ее ублажения мы брюхо набиваем, дрыхнем, зубоскалим да любодействуем; дух ничего такого нам не велит. Дух – он от Господа, не нужны ему ни пища, ни отдых. Чистый он, безмятежный, давно бы на Небеса улетел, если бы плоть ему крылышки не комкала!
Варильо отнял ладонь от лица и вытянулся на кровати.
– Неужели они не могли меня получше устроить? – проговорил он капризным тоном. – Додумались же – заперли в келье наедине с безумцем!
Амбросио чуть склонился над кроватью, детское любопытство было на его лице.
– Получше устроить? – переспросил он. – Да есть ли где другое такое место? Здесь тебе никакая опасность не грозит – от мира ты спрятан, не сыщут тебя, о грехе твоем не дознаются…
– О каком еще грехе? – вскинулся Варильо. – Ты глупости болтаешь – чего и ждать, когда ты сам себя назвал дурачком? Никакого греха на мне нет!
– Вот и хорошо, вот и ладно! Если так, тебя к лику святых причислят! В соборе Святого Петра свечи зажгут, папу сюда принесут прямо на троне, чтобы он поглядел на тебя. А как он руки на твою голову возложит, возликуют все, крикнут «Tu es Petrus»[308] и не вспомнят, как стоял пред толпою глава Церкви – избитый, измученный, окровавленный – и как Пилат сказал: «Ecce homo»[309] !
С невольным восхищением глядел Варильо на брата Амбросио. Казалось, в бедного дурачка вселилась некая сила и она же вещает его устами, ибо, хотя Амбросио не возвышал голос, речи его были звучны, мелодичны и так проникновенны, что в промозглой и сумрачной келье словно прибавилось тепла и света.
– Не слушай меня, не слушай, – ласково проговорил Амбросио. – У меня в мыслях чехарда – так люди говорят, – оттого и слова бессвязные. Я когда-то был молод; о, как прилежно я учился, как хотел понять, каков Божий замысел насчет меня! Но я запутался, потому что столько было учений, книг и доктрин – поди-ка усвой их все, поди-ка разберись! И вот куда привело меня учение! – Амбросио улыбнулся. – Что ж, зато конец мой исполнен покоя. Говорят, в наши ворота дьявол стучится чуть не каждую ночь, как двенадцать пробьет; да только еще не бывало, чтобы он вошел сюда. Вот разве только ты дьяволом окажешься!