Варильо не оставил свой капризный тон.
– Если даже я и дьявол, я тебе долго докучать не стану, – бросил он. – Из этакой дыры даже дьявол сбежит при первом случае! Кто ваш пастырь?
– Пастырь у нас у всех один – Господь! – отвечал Амбросио. – Он не дремлет и не спит, Ему все открыто – и чашечка цветка, и человеческий разум! Никому не спрятаться от взора Его, подобного молнии, и глуп тот, кто вообразил, будто утаит свою порочность от Всевышнего!
– Не утомляй меня благочестивыми иносказаниями, – произнес Варильо. Он уже терял терпение: телесная слабость мешала продираться сквозь затейливые словеса этого субъекта, приставленного к нему. – Я спрашиваю, кто распоряжается в этом монастыре? От кого братья получают задание на день, кому непосредственно подчиняются в земных заботах?
Карие глаза Амбросио приобрели недоуменное выражение, он качнул головой:
– Я никому не подчиняюсь. Я – Амбросио-дурачок, брожу вокруг своей могилы, болтаю и пою, пока другие хранят молчание. Вот как узнаю, есть ли кто выше Господа, – сразу тебе скажу, а пока я еще не узнал!
Варильо исторг нечто похожее на раздосадованный рык. Бесполезно, понял он, задавать вопросы этому полоумному: толку от него не добьешься.
Амбросио между тем повернул голову к солнечному свету, который сочился сквозь узкое окошко кельи, и заговорил:
– Господь пребывает вот в этом луче! В Его воле проникнуть куда угодно, так что и не угадаешь, где с Ним встретишься лицом к лицу! Дух Его может овладеть телом девственницы, или Он явится к нам в виде отрока, беседующего во храме с учеными мужами, спорящего с ними о жизни и смерти. Господь – во всем сущем; бродяга у монастырских ворот, молящий о ночлеге, может оказаться Самим Господом нашим, Который возжелал проверить, сколь мы есть милосердны! Хочешь, я расскажу тебе занятную историю?
Варильо тяжким вздохом подтвердил свое согласие и прикрыл глаза. Пускай, решил он, дурачок болтает – это лучше, чем лежать в мертвой тишине (тишина накатывала, когда в разговоре возникали паузы, и представлялась Варильо чем-то вроде грозовой тучи над монастырскими стенами).
– Случилось это давным-давно, – завел Амбросио. – Жил да был владетельный принц, и думалось ему, что с его богатством и могуществом весь мир можно завоевать. Да только мир – он Господу принадлежит, а Господь не всегда к власти допускает грабителей и распутников. Так вот, принц этот полюбил благородную даму, но был он непостоянен в сердце своем, а такие сердца быстро пресыщаются! Принц натешился красотой дамы, попрал ее добродетель, а потом возьми да и пронзи бедняжку кинжалом! Из нее сразу дух вон! Ну а принцу-то что? Свидетелей-то не было! Только лунный луч в окошко проник – вот как сейчас в окошко этой кельи проникает солнечный луч, видишь ты его? – Амбросио указал на узкую щель окна. Флориан Варильо остался недвижен, хотя его колотила дрожь. – Так вот, едва женщина скончалась, как луч тот принял облик великого ангела, а уж ангел – вид Господа Бога нашего. То-то было зрелище! Вроде молнии: блеск, свет – и кара небесная! С того часа много лет преследовал убийцу ослепительный луч, покою ему не давал: днем сверкал перед лицом, по ночам над ложем протягивался, гоня сон от очей и отдохновение от разума. В конце концов, убийца помешался и исповедовался в своем грехе, и отправили его в могилу вроде нашей, сиречь монастырь. Там он и умер, как говорят, раскаявшимся. А вот был ли он прощен – про то неведомо!