– Глупая история! – сказал Варильо, открыл глаза и изобразил ясную, искреннюю улыбку, давно им отрепетированную нарочно для тех случаев, когда ему было что скрывать. – Ни смысла в ней нет, ни морали.
– Ты так думаешь? – спросил Амбросио. – Наверное, ты не чувствуешь, что Господь рядом. Если б чувствовал – устрашился бы этого луча, ибо в нем может пребывать ангел!
– Устрашился бы? Почему это я должен страшиться? – Варильо приподнялся в постели. – Мне таить нечего!
На этих словах Амбросио разобрал смех.
– Значит, ты счастливец! Счастливец! От тебя первого такое слышу! Нечего таить! Вот так везение! Если это правда, не здесь твое место! Ибо все мы что-нибудь скрываем, все страшимся света, потому и окошки у нас будто щели. Мы Господа молим, чтоб не глядел на грехи наши, чтоб не обнажал их, не показывал нам души наши порочные. Мы, человеки, могли богам в жизни уподобиться, но предпочли уподобиться бесам…
Амбросио внезапно умолк, его лицо сделалось серым, черты застыли, словно невидимая длань обратила беднягу в камень. Одни только пламенные глаза и жили на этом мертвом лице. Потрясенный ужасной переменой, Варильо закричал в полный голос. Прежде чем он поймал себя на этом вопле, в келью вошел другой монах. Варильо перехватил его взгляд и своими расширенными от страха глазами указал на Амбросио, застывшего в столбняке. Вошедший без единого звука взял дурачка за руку и энергично встряхнул. С той же внезапностью, с какой Амбросио утратил дар речи и движения, он эти дары себе вернул и как ни в чем не бывало продолжил фразу ровно с того места, на котором она у него оборвалась:
– А реши мы иначе, не бесами были бы, но богами!
И добавил, с улыбкой взглянув на своего избавителя:
– Раз уж ты здесь, Филиппо, так ты и объясняй!
Тот, кого назвали Филиппо, молчал, не выпуская руки Амбросио; через минуту он бережно вывел дурачка из кельи. Когда братья удалились, Варильо в изнеможении упал на подушку.
«Что мне делать? – судорожно думал он. – Не иначе я провалялся здесь много дней! Теперь уже всему Риму известно о гибели Анжелы, весь Рим недоумевает, куда я делся, а пожалуй, и подозревает меня в убийстве! Однако болезнь может послужить мне в оправдание. Я заявлю, что она произошла от потрясения и горя, когда я услыхал, что моя невеста мертва. Да, но ведь я ехал в Неаполь, это надо держать в памяти. Никак не сходится, слишком подозрительно! Меня выследят! Остается бегство за границу – но как осуществить его?»
Обливаясь холодным потом, лежал Варильо, гадая, прикидывая, измышляя способы выбраться из монастыря… И вдруг ему сделалось ясно: рядом с ним уже некоторое время находится некто, закутанный по самые глаза, проникший в келью бесшумно и с тех пор не издавший ни звука. Было полное впечатление, что Варильо посетила некая потусторонняя сущность. Он слабо вскрикнул, и визитер его воздел руку с явной угрозой.
– Тихо! – произнес он жутким шепотом. – Если вам дорога жизнь, молча выслушайте то, что я имею вам сообщить!
Шагнув к двери, таинственный гость задвинул засов, после чего освободился от тяжелых одеяний, служивших для маскировки. Слетел с его головы монашеский капюшон, распахнулся теплый длинный плащ, явив лицо и фигуру Доменико Джерарди. Парализованный страхом Варильо так на него и вытаращился; казалось, вся кровь, до последней капли, отхлынула от его сердца и перенаправилась к мозгу. Варильо чувствовал тошноту и головокружение, да и немудрено: под взглядом темных свирепых глаз прелата затрепетал бы и храбрец из храбрецов.