– Роса чиста, чего не скажешь о человеческой душе, – заметил Верньо, этот заядлый спорщик. – По-моему, росинка драгоценна именно благодаря чистоте.
– Совсем не обязательно из каждой фразы развивать целую теорию, – улыбнулся Бонпре. Он, по-прежнему опираясь на руку аббата, медленно шел к двери. – Этак мы до состояния бестелесности умалимся – стоит только, поднатужившись, сперва теорию выдвинуть, а потом заездить ее, до дыр истрепать. Ударяясь в логические построения – каждое из которых легко можно вывернуть наизнанку, – мы встаем на скользкую почву. Сама выдуманная нами логика – понятие сомнительное. Полагаться в жизни надо на чутье собственной души – вот надежнейший компас.
– А что делать тем, кто такого чутья лишен? – вопросил Верньо.
– Я думаю, оно есть у всех. Конечно, нам кажется, что люди в большинстве своем заняты исключительно удовлетворением телесных потребностей. Но это неверно; скорые на суд, мы просто не считаем нужным вникать в души ближних своих. На самом деле безнадежно приземленных людей – таких, кому душа не нашептывает хотя бы изредка о Высших силах, – таких людей единицы, если они вообще существуют. Человек может не понимать подсказок, может, по слабоволию, идти на поводу у низменных инстинктов, но Божественное открывается абсолютно всем, пусть и раз в жизни.
Кардинал с аббатом успели покинуть гостиную и, преодолев три ступеньки и раздвинув тяжелые шторы, войти в мастерскую Анжелы Соврани – просторное помещение с высоким потолком, очаровательное за счет художественного беспорядка, какой обычно сопутствует одаренным художникам. За роялем сидела сама Анжела, песню она допела, но не сняла с клавиш своих белых рук. Подле Анжелы стоял «ужасный реформатор и социалист». Так назвал его Верньо, в Европе же о нем говорили как о неординарной личности. От него, высокого, белокурого, с особым, ярким блеском выразительных глаз, так и веяло обостренной гордостью пополам с самообладанием, благородством вкупе с учтивостью. Такой человек всегда заметен даже в густой толпе: его походка и манера держаться не остаются без комментариев. Обри Ли был словно отмечен особой печатью: на военном параде вы безошибочно узнали бы в нем командира полка, а на площади, бурлящей народным волнением, – вдохновителя повстанцев. Увидев кардинала, Обри Ли шагнул к нему, желая быть представленным, а когда Анжела назвала дядюшке его имя, он встал на одно колено и низко склонился над простертой рукой почтенного прелата, явив трогательную почтительность. Зато его приветствие аббату Верньо, хотя и безукоризненно вежливое, не было отмечено покорностью, какой ожидал сей влиятельный муж.
– О, мистер Ли! Вы до сих пор в Париже! Не уехали от нас, как собирались? – с улыбкой произнес аббат. – Я думал, вы спешите во Флоренцию.
– Я отбываю завтра, – бросил Обри Ли.
– Так скоро! Вот удача, что я вас застал, – сердечно заговорил Бонпре. – Анжела, родная, ты бы показала, над чем работаешь. Все твои холсты или занавешены, или повернуты к стене. Значит, нам и взглянуть на них нельзя?
Анжела немедленно встала из-за рояля и выкатила на середину комнаты большое дубовое кресло на колесиках, с резной спинкой и балдахином, шитым золотыми нитями.