– Ты не знаешь моей цели, дядя Феликс? Милый дядюшка, я сама очень смутно ее себе представляю! Некая сила, противиться которой я не могу, велит мне работать над этим полотном. Меня как будто снедает внутренний жар, твердит мне: заверши начатое! Тебя огорчил мой выбор типажа? На самом деле выбирать было не из чего. Практически все священники именно таковы, как этот, мной изображенный. Я не пропускала ни одной воскресной мессы, я ходила по разным церквям, надеясь, что мне встретится лицо, дышащее благородством. Тщетно! Я стала искать лицо хотя бы просто добродушное и честное – но и такого не обнаружила. Кончились мои поиски тем, что я уверилась: служить Господу идут главным образом худшие человеческие экземпляры – худшие как в смысле нравственности, так и в смысле интеллекта. Поняв это, я ощутила глубокую скорбь и отвращение. Не суди меня слишком строго, милый дядя. Мне кажется, что я должна завершить это полотно, что оно преподаст людям важный урок. Может быть, я потерплю неудачу; всякий ведь волен заявить, что, будучи женщиной, я не в силах оказывать сколько-нибудь существенное влияние на своих современников. Как бы то ни было, попытаться надо! Если бы все священники походили на тебя, дорогой дядя Феликс, жизнь была бы иной. Но ты постоянно забываешь, что являешься исключением из общего правила; ты не ведаешь, до какой степени ты не похож на других! Еще перед демонстрацией этюда я предупредила, что ты его, пожалуй, не одобришь и осудишь меня. Что ж, воля твоя. Сейчас, когда речь идет о моем полотне, ничто – даже запрет самой Церкви – не удержит меня, не вынудит отказаться от замысла, который родился и созрел в моей душе!
Анжела говорила пылко и страстно; кардинал не ждал такого, он удивлялся и тревожился. Ему было известно, что пламя, горящее в гениальных людях, неугасимо и всепожирающе; однако доброму Бонпре и не снилось, с какой мощью бушует оно в этой вот хрупкой юной женщине, которую он любил с почти отеческой нежностью. Он хотел заговорить, но его опередил аббат Верньо:
– Донна Соврани в своем этюде не погрешила против истины, и мне непонятно, откуда взялись возражения у вас, дорогой Бонпре, – у известного правдолюбца. Если донна Соврани действительно поставила себе высокую цель, так пусть идет к ней своим собственным путем. Я лично разделяю ее мнение о французских кюре – они, как правило, омерзительны и стоят разве что одной ступенькой выше своих итальянских и испанских собратьев. Но можно ли ожидать иного? Железная рука Рима не дает своим слугам приблизиться к прогрессу; они лгут на словах и в делах и, подобно лицедеям на подмостках, вынуждены гримировать свои физиономии, чтобы паства «скушала» их ложь. Но, когда румяна и белила смыты, лицедей от религии столь же гадок, сколь и тот, что кривляется на ярмарках! Донна Соврани застала этого конкретного кюре врасплох, когда он еще не напустил на себя благообразие, когда не горели огни рампы. Ну а вы что скажете, мистер Ли?
– Я всегда знал, что донна Соврани – вдохновенная художница, – начал Обри Ли вполголоса. – Вдохновенность же обязывает открывать людям свои убеждения, не страшась не потрафить вкусам большинства. «Слуга Иисуса» – это смело провозглашенная горькая правда.