Анжела осталась безучастной к похвале. Она лишь печально взглянула на своего дядю, который хранил молчание, без лишних слов убрала с подрамника провокационный этюд и поставила на его место новый.
– Это портрет архиепископа, – пояснила Анжела. – Не стану сообщать, в каком диоцезе он несет служение. Он очень богат и чрезвычайно эгоистичен. Подпись к этюду следующая: «Боже, благодарю Тебя, чтоя не таков, как прочие люди»[68] .
Верньо не смог удержаться от смеха: он лично знал изображенного. Лоснящаяся физиономия, маленькие глазки, утопающие в подушках толстых щек, самодовольная улыбка, бычья шея, тяжелый подбородок – все свидетельства сытой, комфортной жизни были переданы мастерски. «Схватила» Анжела и самое главное – общее впечатление чванства и фальшивой набожности. Аббат Верньо долго смотрел, наконец отвесил Анжеле неглубокий, но почтительный поклон:
– Милая Соврани, как художница вы очень, очень выросли! Каких высот вы достигли с той поры, как в прошлый раз посещали наш город! Ваша кисть тверда, ваш взгляд цепок. Скажите, вы показывали работы, выполненные вами за минувший год, своим французским собратьям-художникам?
– Нет, – отвечала Анжела. – Никто не увидит ни одного этюда, пока вся картина не будет завершена. Таково мое решение.
– Чем же оно продиктовано, могу я узнать?
Анжела покраснела, но вспышка, вызванная приступом негодования, тотчас прошла.
– Все очень просто. Так называемые собратья-художники крадут мои идеи, используют их, не мешкая, для своих картин, а потом, когда я демонстрирую готовое произведение, меня же в подражании и обвиняют. Аргумент всегда один: женщины, мол, лишены воображения. В моей жизни была пара таких случаев, но на сей раз никто не представляет моего замысла.
– Так-таки и никто? Даже синьор Варильо?
– Даже синьор Варильо. – Анжела чуть улыбнулась. – Я хочу удивить его.
– Чем же? – подал голос кардинал, очнувшись от нерадостных дум.
Анжела снова вспыхнула.
– Я на деле докажу, что женщине под силу создать выдающееся произведение искусства. Да, поистине выдающееся – задуманное с размахом, исполненное с блеском.
– Разве синьор Варильо, зная вас, еще сам в этом не убедился? – съязвил Обри Ли.
– Конечно, он меня поддерживает и хвалит, – поспешила заверить Анжела: ей пришло в голову, что, увлекшись, она открыла некую нелестную подробность о нраве своего жениха. – Просто он ведь тоже – мужчина, иными словами, имеет предвзятое мнение о женщинах и об их месте в мире…
– И это место – ровно то же самое, какое отводилось женщинам на заре цивилизации, когда их ценили менее, чем домашний скот? – с усмешкой уточнил Обри Ли.
– Кстати, эта идея еще не везде изжита, – заметил аббат Верньо. – Например, в Германии и Швейцарии женщины терпят притеснения и работают на износ. Определенно, у коров жизнь куда приятнее; они и сами выглядят гораздо более ухоженными. А мужья этих несчастных тружениц целыми днями прохлаждаются в кафе, курят да играют в домино. Большинству представителей нашего пола очень импонирует варварское представление о том, что женщина – рабочая скотина и движимое имущество в одном лице. А ведь самой природе противен такой уклад, когда от мужской черствости особенно страдают матери, родившие на свет этих самых мужчин. Впрочем, мудрому Провидению лучше знать, и вы, мистер Ли, сейчас клятвенно заявите, что уклад этот правильный!