— Давай дочитаем, — говорю я, и мы возвращаемся назад на диван, где Иола, устроившись пушистым комочком между нами, принимается тарахтеть и тереться о нас обоих.
Поглаживаю котёнка, а мама переворачивает страницу и продолжает читать:
— «…Я ворвалась на чердак обезумевшей мегерой и начала крушить всё подряд, а потом сделала нечто, чего сама до сих пор не понимаю. Я создала проклятье. Проклятье магии. Я хотела выжечь её из себя, вытравить, чтобы она умерла. Чтобы я умерла вместе с Раймондом. Но я выжила, да и магия из меня никуда не ушла. Ничего не изменилось. И со временем я забыла об этом. Не вспоминала до того момента, когда в тебе должна была зажечься искра магии. Обычно это наступает в десять-одиннадцать лет. Но у тебя она не зажглась. И что бы я ни делала, как бы не билась — ничего не помогало. У тебя просто не было магической искры. И тогда я поняла, что это и есть моё проклятье — мой собственный ребёнок ненавидел магию и не мог стать магом. И тогда я совершила ещё одну ошибку. Прости меня, доченька, если сможешь. Прости! Я должна была отпустить это, смириться с тем, что натворила, позволить тебе быть тем, кем ты хочешь. Но я не могла. Я хотела исправить ошибку, избавить тебя от проклятья, и день за днём я тюкала тебя этой магией, заставляла учиться. Я думала, что это поможет. Но оно не помогало, а становилось только хуже. В итоге ты возненавидела не только магию, но уже и меня. Ты, наверное, думаешь, что я ненавидела тебя. Ненавидела и испытывала разочарования, стыд. Нет, доченька, это не так. Все эти годы я ненавидела себя. Себя и только себя. Глядя на тебя, я каждый раз воспоминала о содеянном, вспоминала своё проклятье, и продолжала проклинать себя ещё сильнее. Я была плохой матерью. Я не знала, как рассказать тебе о всех своих чувствах, и просто молчала. Я совершала одну ошибку за другой и в итоге потеряла тебя навсегда. Я не могу приехать к тебе и посмотреть в глаза. Потому что боюсь. Боюсь, что услышав всё это, ты просто отвернёшься. Я никогда не смогу сказать тебе эти слова, но я хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя… Всегда любила, доченька…»
Голос мамы обрывается тихим всхлипом, и она замирает в немом крике, закрывает глаза. Слёзы ручьями бегут из плотно прикрытых век. Она давно плачет, читает и плачет, а я только сейчас заметила. Вот глупая!
Обнимаю её, прижимаю к себе, и маму будто бы прорывает. Она сгибается пополам, а немой крик вырывается настоящим криком, вырывается рыданием. Глядя на то, как трясёт маму, я и сама не могу сдержать слёз. Я глажу её по спине, пытаюсь сделать то, что она всегда делает для меня — поделиться частичкой тепла, частичкой силы, частичкой себя.
— Мама… мамочка… почему? — шепчет мама. — Почему только сейчас? Почему вот так? Почему⁈
Голос тонет в вое, в протяжном и горьком вое. Мама выпрямляет спину и, задрав голову к потолку, выкрикивает:
— Почему ты не говорила всё это, когда была жива? Почему боялась приехать? Чего ты боялась? Чего?
Она с шумом втягивает воздух и выдыхает:
— А я? Чего боялась я? Почему все эти годы я не могла приехать сюда и просто… просто обнять тебя? Ведь я тоже… тоже тебя люблю, мам. Прости меня, мама, прости…