— А с чего ради мне меняться? — хмыкает мама. — Ты вон, смотрю, тоже не больно-то изменился. Как был дуболомом так и остался. Только погоны лейтенантские нацепил.
— Ну вообще-то не просто нацепил, — слегка обижается Хартлоу. — Заслуженно.
— Да кто ж сомневается! Твой старик и на пушечный выстрел бы тебя к управлению в участке не подпустил, если бы оно не было заслуженно. Так что поздравляю!
Мама говорит вполне искренне, и из этого я делаю вывод, что в детстве у неё с Хартлоу были хорошие отношения, может, и не дружеские, но и вражды между ними не стояло.
— Спасибо, — усмехается Хартлоу. — Мой старик и правда тот ещё зануда, трудоголик и поборник закона, но в последние годы он начал сдавать, так что многие обязанности на меня перекладывает.
— Ты хочешь сказать, что через пару-тройку лет у Центрального участка будет новый капитан? — прищуривается мама.
— Ну-у… — не без гордости тянет Хартлоу. — Может и не через пару-тройку, а лет через пять-семь, но будет.
— Обалдеть! — восхищённо говорит мама. — Кто бы мог подумать, что твои детские мечтания однажды станут явью! Ну и что, не жалеешь?
— Не дождёшься! — смеётся Хартлоу, и мама подхватывает этот смех.
Я тоже улыбаюсь. Давно я не видела, чтобы мама при общении с кем-то вот так смеялась. Наверное, как мы сюда переехали, так и началась эта полоса. Искренне радуется она только рядом со мной, а как встречает кого-то из местных горожан, так будто бы доспех на себя надевает. Я всякую её видела, и такую с закрытым забралом тоже, но не так часто. Видимо, раны, что она получила в этом городе когда-то в детстве, зажили и зарубцевались, но не исчезли. И, наверное, уже не исчезнут. Как и мои. Те изверги из школы навсегда оставили на мне свои следы, свои раны. Они тоже зарубцевались, но рубец не рассосался, и я не знаю, как сделать так, чтобы он исчез.
Интересно, а мама знает? Она всегда помогала мне найти выход, иногда даже не догадываясь об этом. Может, и сейчас она тоже уже нашла выход? Поэтому и смеётся так легко и свободно?
— Нет, серьёзно! Ты молодцом, — продолжает мама. — Я же помню, как ты во всеуслышание заявлял, что станешь капитаном и сменишь своего отца на посту. Пацанва смеялась, а я почему-то не сомневалась, что у тебя всё получится.
Хартлоу широко улыбается.
— Я это тоже помню. Ты была единственной, кто тогда в меня поверил. Даже отец не верил и не видел во мне задатков. И мне вот интересно теперь: откуда ты это тогда знала?
Мама пожимает плечами.
— Да просто ты всегда был тем ещё бараном, а если баран во что-то упёрся, то его уже не свернуть. А на моей памяти только такие люди доходили до своей цели.
— Интересный ты человек, Айрис, — хмыкает Хартлоу.
И здесь я с ним полностью согласна: мама действительно очень интересный человек. Каким чудом одно её слово вселяет в человека уверенность в своих силах? В меня, в Вестера Хартлоу. Это можно было бы назвать волшебством, магией, но мама не маг.
— Ой, да ладно! — отмахивается мама. — Лучше расскажи, что у тебя с семьёй? Насколько помню, ты к Лаванде клинья подбивал. Удалось чего-нибудь? — спрашивает она и ехидно добавляет: — Или я накаркала?