— Как у тебя получилось проехать в мобиле и не сломать камни? — спрашивает она серьёзно.
Вопрос непростой и совсем не праздный, и требует он очень продуманного ответа, поэтому собираюсь с мыслями и рассказываю маме как всё было с самого начала: как пришла в порт, увидела пацанов, остановила их, взорвала камни и всё остальное тоже. В том числе и про башню. Рассказывать про это было, конечно, сложно, потому что я совершенно не понимаю, что же это всё-таки было и было ли оно на самом деле, а не просто примерещилось. Мама слушает внимательно, не перебивает, а потом, после рассказа, несколько минут думает.
— Башня, значит… — тянет она. — Интересно. Очень интересно… В этом что-то есть! Попытайся как-нибудь ещё раз «попасть» в эту башню.
«Попасть». Это очень легко сказать, а как сделать-то? Если я даже не знаю, что это.
— Ну… попытаюсь, конечно, но… — развожу я руками.
— Я верю в тебя! — ободряюще улыбается мама. — Ветерка изначально у тебя тоже не было, а потом ты его придумала. Вот так же и с башней может получиться. Просто пытайся и не опускай руки, если с первого раза не выйдет.
Киваю и прислоняюсь к её плечу.
— Мам, — говорю я тихо. — Я очень рада, что ты всё же решила открыть кофейню. Это будет сама лучшая кофейня!
— Ой! Ну уж в этом-то городе она и правда будет самой лучшей, — усмехается мама. — Хартлоу прав — в этом городе сплошняком дурные кофейни, так что лучшей на их фоне быть несложно.
— А почему ты передумала? — спрашиваю я. — Ведь ты же боялась.
— Боялась, — кивает мама. — И боюсь до сих пор. Именно поэтому и передумала.
Выпрямляюсь и вопросительно хлопаю глазами.
— В дороге у меня было время подумать. И я много о чём думала, в том числе и о том, от чего бегу, почему боюсь что-то начинать здесь, — тихо говорит мама. — Этот город, люди этого города оставили много шрамов на моей детской душе. Они, вроде бы затянулись, но всё ещё болят. Где бы я ни находилась, как бы далеко ни уезжала от Хилбена, шрамы ноют всякий раз, когда происходящее напоминает мне случай из далёкого детства. Эти давние воспоминания не дают мне покоя. И я поняла, что мне нужны новые воспоминания и об этом месте, и об этих людях. Они ведь не так уж и плохи, наверное. В общем-то, такие же люди, как и везде. Это просто моя память превращает их в уродливые карикатуры. А это неправильно. Люди — не карикатуры. Нельзя их окрашивать в один цвет и лепить ярлыки. Что такое ярлыки, мы с тобой прекрасно знаем на собственных шкурах, поэтому нужно говорить таким ярлыкам: нет! Ну и страху тоже. Бывают разумные страхи, они спасают нам жизнь. А бывают вот такие — неразумные. Они только тормозят и не дают жить. Не дело таким потакать.
Мама улыбается, а глаза у неё сияют чистотой и решимостью. И эта решимость каким-то удивительным образом передаётся и мне. Я чувствую в себе эту непривычную свободу и необычную силу. Силу сказать своему страху: нет! А мой страх ещё более неразумный. Ведь он ставит ярлыки не на людей из прошлого, а на тех, кого я даже не знаю. Что может быть абсурдней, чем это?