Он опустился на одно колено — плавно, без единого скрипа брони, двигаясь с пугающей грацией огромного хищника. Теперь его лицо оказалось на одном уровне с лицом Алены.
Она почувствовала исходящее от него сухое, плотное тепло. Кожа на его шее была темной от загара и пороховой гари, пахла металлом и мужским мускусом.
— Смотри на меня, — приказал он.
Голос полоснул по обнаженным нервам. Алена не шелохнулась, продолжая удерживать зрительный контакт. В ее серых глазах горела глухая, упрямая ярость реаниматолога, которого пытаются вытолкнуть из операционной.
Рука Керна в тяжелой перчатке из вороненой стали метнулась вперед.
Пальцы в металле замкнулись на ее челюсти.
Хватка была железной. Не жестокой ради причинения пустой боли, но абсолютно непреклонной, фиксирующей намертво. Стальные пластины вдавились в нежную кожу под подбородком, заставляя запрокинуть голову еще выше.
Алена шумно втянула воздух сквозь зубы.
Ее пульс под его пальцами бился как пойманная птица — дико, неровно, на грани фибрилляции.
Керн чуть сжал пальцы, поворачивая ее лицо влево, затем вправо, разглядывая рассеченную скулу и свежий след от кольца на пальцах. Его большой палец в шершавой коже перчатки мазнул по ее нижней губе, стирая свежую кровь.
В месте этого прикосновения кожу обожгло электрическим разрядом. Тело Агнесс предательски отозвалось мелкой, глубинной дрожью. Соски под тонкой тканью сорочки затвердели от внезапного, парализующего прилива крови.
Керн почувствовал это мгновенно.
Его зрачки расширились, почти затопив стальную радужку черной тьмой первородной маны.
— Зрачки расширены, — негромко констатировал он, глядя ей прямо в глубь зрачков. — Кожа горит, но пальцы ледяные. Синюшность под ногтями. Ты знаешь, чем тебя кормил твой благоверный, графиня?
— Мышьяк, — выдохнула Алена.
Ее собственный голос показался ей чужим — хриплым, сорванным, но абсолютно твердым.
— Триоксид мышьяка. Малые дозы в вине или утреннем отваре. Не меньше четырех месяцев. И белладонна, чтобы маскировать спазмы желудка под нервические припадки.
Бровь Керна со шрамом медленно поползла вверх.
На трибунах послышались приглушенные возгласы. Кассиан за спиной комтура судорожно вздохнул, сделав еще шаг назад.
Керн не отпускал ее подбородка. Его хватка стала даже жестче, но теперь в ней чувствовалось не просто доминирование — он оценивал ее заново. Так оценивают трофейное оружие, которое считали бесполезным ломом, а оно оказалось взведенным арбалетом.
— Вот как? — протянул он. Низкий тембр его голоса отозвался сладостной, пугающей тяжестью внизу ее живота. — Значит, диагноз ты себе уже поставила. А знаешь ли ты, что по закону Канцелярии неликвидный залог утилизируется в безымянной яме за стенами Цитадели?
— Я знаю, что мертвое серебро рудников Линдбергов не пойдет в казну без печати крови дома де Вальер, — отчеканила Алена, не опуская взгляда. — И знаю, что без меня эти пятьдесят тысяч золотых вы снимете с Кассиана кусками его собственной кожи. Но живая я стою втрое дороже.
Тишина в зале Трибунала стала абсолютной.