— Вы чего тут устроили, ма? — возмущается дочка, застыв у двери.
Бублик радостно лает, приветствуя нас. Лапы грязные, с улицы.
— Шторы меняем, — бросаю логично.
Недовольная Сонька, забыв о мытье, выпускает его.
— Бублик, нет! — преграждаю дорогу.
Но Бублик проворный. Его любопытству ничто не помеха. Проскользнув у меня между ног, он стремглав нападает на штору. И грязные лапы его ставят крест на моих новогодних мечтах.
— Упс! — комментирует Соня.
Я, вздохнув, извещаю её:
— Значит, будешь без штор.
— Ну, маааам! — тянет дочка, — Повесь те, что были!
— Не могу, они мокрые, — я хватаю грязнулю, несу его в ванну.
Сонька тащится следом за нами:
— Я не буду без штор! Там же окна напротив.
— Ой, да кому ты нужна? — говорю.
— Как кому? — не унимается Сонька, — А что, если кто-нибудь будет подсматривать?
«Совсем уже выросла», — думаю я. А вслух возмущаюсь:
— Да что там смотреть?
— Как это, что? — недовольно ворчит мою юная девочка. Ромка всегда говорит, что она вся в меня.
Я предлагаю:
— Поспи в гостевой.
— Я хочу спать одна! — упирается дочка.
«Ещё бы», — смеюсь про себя. Чтобы до полуночи вести переписку с подругами.
— Спи на здоровье, я с папой, — сама не знаю, с чего это вдруг я сказала такое. Но слово не воробей, и Сонька мотает на ус:
— Хорошо!
Вижу Ромика, выйдя из ванной. Понимаю, он слышал моё предложение.
— Значит, со мной? — уточняет.
— С тобой, — говорю.
Он улыбается:
— Что ж, с нетерпением буду ждать ночи.
Глава 26
Папа заболел. Продуло, наверное. Он же совсем без присмотра! Ест чёрти что. Спит как попало. И что удивительно, врач, не желает лечиться. Помню раньше, когда у него случались сезонные обострения, мама его чуть ли не с ложечки пичкала. А он говорил:
— Здоровый организм сам должен с хворью справляться.
— А когда организм не здоров? — удивлялась она его логике.
— Потому и не здоров, что ему не дают выздороветь. Глушат его иммунитет всякой дрянью, — косился он на сироп.
Но мама как-то умудрялась его вылечить. Наверное, силой мысли? И силой заботливых рук. А теперь… Теперь мои руки пытаются. Тщетно.
Вчера была в маминой студии. Удивил её цельный подход. Обустроилась так, будто жить собирается! Постельное, пледы, посуда, привычный уют. Который отсутствует в папином мире.
— Ну, как там? — спросила небрежно.
— Там, это где? — уточнила я нехотя. Факт того, что отец заболел взволновал её. Но не настолько, как мне бы хотелось.
— На Варшавской, — сказала она.
— Почему не сказать — «у отца»? — я нахмурилась.
В детстве папа и мама были примером взаимной любви. А теперь. На кого мне ровняться?
— Можно подумать, ты итак не поняла, — мама скривилась.
Руки её были в краске. На лице обнаружился след. Я согласна, что мама рисует не просто от скуки! Возможно, в ней умер художник. Хотя… Он ещё жив. Но это не повод вот так расставаться с отцом. Ставить крест на супружеской жизни.
На мольберте стояла картина.
— Что это? — повернув голову, я попыталась понять, что на ней нарисовано. Вроде бы осень. А может, зима. Красиво, с одной стороны. Только грустно. В верхней части холста хаотично разбросаны кустики, тропки. А внизу леденеет поверхностью водная гладь.