Подъезжает Тойота. Сигналит мне. Будто я плохо вижу! Сажусь, не спешу снимать перчатки. Выдыхаю холодное облачко пара:
— Поехали.
Какое-то время мы едем в молчании.
— Как дети? – решаю спросить.
Ромик ведёт осторожно, дороги покрылись тончайшим налётом. И, хотя у него на колёсах шипы, опасается:
— Нормально. Поели. Севка Наташку привёл. После ужина закрылись в его спальне. И оттуда слышались стоны.
— Ты серьёзно? – смотрю на него.
— Да шучу! – усмехается Ромик.
Вздыхаю. Он в своём репертуаре:
— Ну, и шуточки!
— Так чё у вас там за ночное происшествие? – решается он уточнить.
Я опять выдыхаю усталость:
— Да так. Кесарили. Ребёнок родился полуживой.
— Мм, кошмар, — хмурит Окунев брови.
— И всё потому, — распаляюсь внезапно, — Что мама решила родить на дому! Безалаберность. Бред!
— Ну, почему бред? – спорит Ромик, — Раньше женщины только так и рожали. Не было больниц.
— Ты ещё вспомни пещерные времена, — усмехаюсь.
— Ну, в пещерных тем более не было! – соглашается он.
— Потому и смертность при родах была сумасшедшая! – вставляю.
— Ой, да такая же, как и сейчас, — отрицает он очевидное, — Просто сейчас всех спасают. Хилых и полуживых.
— А ты предлагаешь их не спасать? – вылупляю глаза.
— Рит! Ты когда вот так смотришь, тебе не идёт, — машет он головой.
— Нет! Ты ответь! – напираю я, — Ты предлагаешь их всех умерщвлять?
— Я ничего не предлагаю! – повышает он голос, — Я констатирую факт. Что раньше естественный отбор помогал выявить слабое звено. А сейчас никакого отбора.
— Прекрасно! – сцепляю руки на груди, — А ты в курсе, что раньше женщины кровью могли истечь при родах? И поэтому каждые роды были как рулетка.
— Ой, да ладно! – кривит он губы, — Раньше как рожали? В поле корову доит, приспичило. Ребёнок выпал, отёрлась подолом и дальше пошла.
— Это немыслимо просто, — смотрю на него, — Ты там был?
— Где? – хмурится Окунев.
— На поле, с коровой! Ты был там? – пытаю его.
Ромик смеётся, ведёт языком по губе:
— Зачем мне чужая корова? У меня своя есть! Вон, сидит и мычит без умолку.
Я замолкаю, не в силах сказать что-нибудь. Правда, готова признать, что апатии как не бывало. Уж что-что, а уныние Ромик способен развеять своей болтовнёй и наездами.
— А ты тогда кто? Бык осеменитель? – вырывается.
— Я? – уточняет, свернув, — Я пастух!
Устав спорить с ним, я закрываю глаза. И в какой-то момент вырубаюсь. Всего на мгновение, вспомнив о том, что сердечко Левона висит у меня под шарфом. Надо бы снять его раньше, чем Ромка увидит. Начнутся вопросы: откуда, чего…
Открываю глаза, когда мы стоим. Из окна вижу двор. Наш подъезд. Ромик сбоку. Опираясь о руль, наблюдает за мной.
— Вот же угораздило тебя выбрать профессию, Бузыкина, — произносит со вздохом, — Нет бы, на терапевта пошла! Мерила бы сейчас давление старичкам. И приходила домой вовремя.
Я зеваю в ответ:
— Скукота.
— Хотя, — отзывается Ромик, ведёт по мне взглядом, — Ты бы и там умудрилась найти приключений на свои сто пятьдесят пять.
— Ты про рост? У меня вообще-то сто семьдесят! – фыркаю я.
— Я про жопу твою необъятную! – тянется Ромик меня ущипнуть.