— Если хотите, могу приукрасить? – предложил он, тем самым давая понять, что оригинал далёк от совершенства.
— Это как? – уточнила я.
Он промычал в телефон:
— Ну, либо рисуем точь-в-точь. Либо лучше, чем есть! К примеру, вот женщины любят скрывать недостатки.
— А какие у них недостатки? – спросила, припомнив свекровь.
— Ну, к примеру, вот, нос можно сделать слегка покороче, — ответил художник.
— Это можно, — хмыкнула я. Причём, не только в прямом, но и в переносном смысле слова! Людмила Андреевна любит залезть своим носом везде.
— И глаза чуть побольше, — добавил творец.
«Да уж», — подумала я. А глаза у неё маловаты. И за что, вообще, Окунев старший её полюбил?
— Ну, и губы пухлее тогда, — узаконил художник.
Я представила то, что получится:
— Выйдет похоже? А то…
— Да, конечно! – заверил меня, — Основные черты сохраним. Просто чуть приукрасим. Уверяю вас, женщины любят такое! Это же, как комплимент. Ваша мама в долгу не останется.
— Да, вообще-то она мне не мама, — промямлила я.
Никогда не могла называть родителей Ромика мамой и папой. Впрочем, он моих тоже звал только по имени. Так что, мы квиты! Во всём.
Дверь мастерской открывают не сразу, когда я стучусь. А когда открывают, я чуть ли не падаю со смеху. Как-то всё это время себе представляла иначе того, кто рисует портреты. Оказалось, что это — пузатый мужчина в очках! Могу поспорить, что автопортретов в его коллекции нет.
— Здравствуйте! Вы Маргарита?
— Да, да, это я, — говорю.
— Проходите, пожалуйста! Ваш портрет завершён, — он осекается, глядя на меня, — Точнее, не ваш!
— Моих мамы и папы, — киваю. Не хочу его путать! Вдаваться в подробности, кто мы друг другу…
Внутри мастерской всё выглядит именно так, как я себе представляла. Мольберт посередине, вокруг него – тюбики с краской, дощечки с палитрой цветов. Я иду вдоль стены, изучая картины. Люблю посмотреть на творение рук.
Много разных портретов, в основном, дети, женщины. Какие-то очень красивые, какие-то так себе. Одна привлекает внимание. Девушка с русой косой! Рядом с этим портретом – другой. Мальчик с мячиком. Тоже очень красивый, как будто живой.
Неожиданно в дальнем конце вижу то, к чему взгляд прибивается намертво. В каком-то немыслимом трансе, иду к той картине, что ждёт среди прочих, в углу. С неё смотрит красивая девушка, женщина. Гордый наклон головы, тёмный всполох ресниц над пронзительным взглядом. Куда ни пойди, а они продолжают смотреть на тебя! Эти, полные грусти, глаза.
— Кто это? – обернувшись, решаю спросить у художника.
Он оживляется:
— Это! — подходит поближе, опустив со лба на нос очки, — Один человек заказал. Для жены.
— Для жены? – говорю еле слышно.
— Да, да! – продолжает художник, — Но именно это, увы, черновик. Полотно я испортил. Проткнул.
Я смотрю в направлении пальца, коим он тычет в картину. И вижу… Действительно! Сбоку, на уровне уха, дыра.
— Но… ведь можно заклеить? – бросаю в какой-то прострации.
— Так я и заклеил! – кивает пузатый творец, — Но не отдавать же картину такой! Мне пришлось переделать. Но, скажу не без гордости, что второй экземпляр оказался куда лучше первого.