Он кивает.
— Во сколько? — спешу уточнить.
Левон усмехается, трётся своим длинным носом о мой:
— Сакварело, не спрашивай многого. Я не хочу, чтобы ты приходила меня провожать.
— Не приду, не волнуйся, — трезвею. И, сглотнув, отступаю на шаг. Только он не даёт ускользнуть. И, опять притянув, произносит:
— Ме шен миквархаре.
— Чего? — поднимаю глаза на Левона.
Он усмехается:
— Говорю, какие у тебя красивые глаза и алые губы. Я никогда не забуду их вкус.
— А я не забуду… тебя, — голос снова срывается.
«Всего тебя, каждую клеточку», — думаю я. И представить себе не могу, что уже не коснусь. Только что я сама отказалась, добровольно себя обрекла не касаться. А сейчас… Отдала бы так много, чтобы хоть как-то его задержать.
— А я вот возьму, и приеду к тебе, — эта фраза в моём исполнении звучит угрожающе.
Левон отстраняется, но только затем, чтобы достать из кармана блокнот:
— Вот, я записал здесь свой адрес в Батуми, почтовый, емейл, телефон.
— А телефон-то зачем? — говорю.
— Вдруг забудешь? — хмурит он брови.
Я даже смеюсь, смахнув слёзы с лица:
— Забуду? Серьёзно? Я помню его наизусть!
— Правда? — шепчет он с теплотой, — Я твой тоже помню, чэми сули[2].
— Найдёшь себе новую там, и забудешь, — шепчу я с досадой.
— А ты тут найдёшь, — говорит он в отместку.
— Попрошу Володьку, чтобы взял на работу кого покрасивше, — ковыряю я пуговку на халате Левона.
Он закрывает глаза, принимая угрозы как шутку. Это и есть шутка! Разве кто-то способен его обойти? И не только по внешности. Просто… Я глупо влюбилась. В того, кто не будет моим никогда. И его отъезд — это моё наказание. Я знаю, что буду страдать! Но сейчас мне не хочется думать об этом.
— Я постараюсь вырваться, правда, — произносит Левон, — Всё зависит от воли отца. От того, в каком он состоянии.
— Ты держи меня в курсе, — прошу.
— Хорошо, — отвечает он тихо.
Глядит на часы.
— Всё, беги.
Эту фразу всегда говорил, когда мы расставались. Когда я покидала его кабинет. И я знала, что завтра увижу его. И тогда даже ночь не казалась бездонной! А теперь это «всё» означает действительно всё…
Отступаю на шаг, но рукой продолжаю сжимать его свитер под белым халатом.
— Я могу позвонить, и сказать, что дежурю сегодня.
Он выдыхает дрожащее:
— Нет.
— Но…, — роняю, а он зажимает мне рот поцелуем.
— Всё, Русалочка, всё. Уходи, я прошу! Умоляю тебя, уходи.
Сквозь болезненный спазм, через боль, через слёзы. Я наконец вынуждаю себя отпустить его! Вытянуть руки по швам. Он молчит. Точно слов не осталось. Но я же ведь знаю, как много их, разных, в уме. У меня, у него…
Эта нить между нами пока ещё дышит. Но стоит мне выйти, она оборвётся, ведь так? Я закрываю глаза, до бесчувствия стиснув холодные пальцы. И, как робот, которому дали команду, иду в направлении двери. Там, замешкавшись, тихо бросаю:
— Левон?
Он продолжает молчать. Я боюсь обернуться! Ещё пару коротких мгновений стою, ожидая услышать хоть что-нибудь. И, не услышав, даю себя волю уйти…
Всю дорогу домой еду, точно сомнамбула. Просто тупо смотрю на дорогу. В мыслях чёрная бездна. А в сердце — дыра! Только подъехав к стоянке у дома, решаю погуглить, что значила фраза, которую он произнёс.