– Вы двое очень близки.
Эмметт сонно мычит:
– Конечно, близки. Мы практически выросли вместе.
– Да, не очень-то большая разница в возрасте, да? Ты, должно быть, был молод, когда стал отцом.
Он на миг замолкает.
– Когда она родилась, мне было, наверное, девятнадцать или двадцать.
– А ее маме?
Несмотря на то что мы не соприкасаемся, не считая моей щеки на его руке, я чувствую, как все его тело за моей спиной напрягается.
Да что, черт возьми, со мной не так?
– Что? – спрашивает он, но в его голосе нет смущения. Скорее он неприятно потрясен.
Уверена, он просто не может поверить, что я посчитала себя вправе узнать ответ на этот вопрос. А я просто подумала, что раз я пьяная рассказала ему о своем разводе, то он трезвым захочет рассказать мне о своей личной жизни.
– Прости, – быстро выпаливаю я. – У меня нет права задавать подобные вопросы.
– Мы почти незнакомы, а вот уже оказались в постели, Риз. Не нам судить, у кого и на что есть права.
Его честность возвращает меня к реальности. Раз уж он называет вещи своими именами, то и я больше не могу лгать себе, ведь отговорка «мы просто обнимаемся» больше не работает.
Я стараюсь отодвинуться, чтобы оставить побольше места между нами, когда рука Эмметта ложится на мое бедро, чтобы остановить меня. Он сжимает кончики пальцев, впиваясь ими в мой мягкий живот и удерживая меня на месте.
– Останься.
– Не указывай, что мне делать.
Его голова наклоняется к моей, и борода щекочет мне шею, когда он с выдохом смеется.
– Эмметт, нам не стоит этого делать.
– Все равно останься.
У меня нет для него остроумного ответа, как нет и силы воли, чтобы отодвинуться.
Вместо этого Эмметт подвигается еще ближе, повторяя своим телом изгибы моего. Его колени касаются обратной стороны моих коленей. Его нога касается моей лодыжки. А его рука… его рука – такая мозолистая, теплая, просто голова идет кругом – прочно обосновалась на моем бедре.
Какое-то время мы молчим, как будто проверяя, отодвинется ли кто-то из нас, прекратит ли это безобразие и восстановит профессиональные границы.
Ни он, ни я этого не делаем.
– Ты правда ничего не знаешь про маму Миллер? – наконец спрашивает он.
Я качаю головой на его бицепсе и чувствую, как он напрягается под моей щекой. Я этого не вижу, но понимаю, что он сжимает пальцы в кулак, а потом разжимает их.
– Мама Миллер умерла.
О черт.
– И я подозреваю, что раз ты не знала этого, то, вероятно, не знаешь и про то, что я неродной отец Миллер.
Что?
На меня вываливается так много важной информации, что я просто не в силах переварить ее и дать ему какой-нибудь вдумчивый ответ.
– Маму Миллер звали Клэр, – продолжает он. – Мы с Клэр начали встречаться вскоре после того, как меня пригласили в Главную лигу. Миллер было четыре года, когда я впервые познакомился с ней, и вскоре после этого ей исполнилось пять, а ее мама умерла от рака.
Все слова, которые могли бы выразить то, как мне жаль, застревают у меня в горле.
– Я… я не знаю, что сказать.
– Все нормально. Это было давно.
– Ты удочерил Миллер, – осознаю я.
– Удочерил.