Смех в аудитории давно стих. Теперь все, затаив дыхание, следили за разворачивающейся на их глазах драмой. Аристократы смотрели, как их несокрушимая армия, гордость Империи, превращается в дезорганизованную, паникующую толпу, которую гоняет по лесам горстка из двенадцати человек.
Время лекции давно истекло. В аудиторию заглянул преподаватель следующей пары, профессор химии, но, увидев, что происходит, остался у входа. За ним набились и его курсанты. К концу второго часа в зале не было ни одного свободного места. Все смотрели, как наглый первокурсник-калека на глазах у всего света методично уничтожает живую легенду тактической мысли.
Витгенштейн был бледен, как полотно. Он больше не кричал, просто молчал, трясущимися руками двигая по карте свои уцелевшие части, пытаясь собрать их в кулак, но я не давал ему этого сделать, раздергивая его силы, нанося удары в самых неожиданных местах.
Наконец, когда на карте от его пятидесятитысячного корпуса осталась лишь пара деморализованных батальонов, окруженных в лесу без связи и боеприпасов, он опустил стилус.
— Достаточно, — прохрипел он.
На карте вспыхнула надпись: «Синие потерпели полное поражение».
В аудитории стояла оглушительная тишина. Витгенштейн посмотрел на меня, в его глазах больше не было ярости, только шок, непонимание и… унижение. Он, граф фон Витгенштейн, проиграл вчистую, на глазах у сотен курсантов, какому-то безродному мальчишке.
Преподаватель одного из ключевых предметов, молча, не глядя больше ни на кого, развернулся и, стуча протезом, покинул аудиторию. Даже не объявив об окончании лекции.
Я спокойно положил стилус наместо и, опираясь на свою трость, пошел на свое место на галерке. И в этот раз мне никто не смеялся в спину. Я чувствовал на себе сотни взглядов. Удивленных, испуганных, восхищенных, но больше всего, ненавидящих. Особенно со стороны нижних рядов, где сидел князь Голицын. Я не смотрел на него, но чувствовал его взгляд, как физический удар.
* * *
Если лекционный зал тактики был храмом войны, то инженерные мастерские были ее кузницей. Здесь не было мрамора и позолоты, воздух был пропитан запахом раскаленного металла, машинного масла и работающих пылевых станков. Вместо портретов императоров на стенах висели чертежи машин и схемы двигателей дирижаблей. Я чувствовал себя здесь, как рыба в воде. Это был мой мир, логики, расчетов и чистого, незамутненного творчества.
Занятие по сопротивлению материалов вел Петр Иванович Смирнов, вольнонаемный преподаватель, не дворянин. Мужчина лет пятидесяти, в заляпанном смазкой рабочем халате, с натруженными руками инженера и живыми, умными глазами. Он не требовал чинопочитания и презирал пустую болтовню. Единственное, что он ценил, это работающий механизм и светлую голову на плечах.
Аристократы на его занятиях откровенно скучали. Для них это была досадная необходимость, часть учебной программы. Они лениво перелистывали учебники, не вникая в суть формул, уверенные, что в будущем им не придется марать руки, для этого есть инженеры-простолюдины. Зато курсанты с галерки слушали, затаив дыхание. Для них это был один из немногочисленных способов пробиться в жизни.