— Кирилл Андреич… Да это же… Это же целый завод! — выдохнул Лаврентьев, глядя на ряды терминалов в будущей расчетной лаборатории. — Здесь можно не то, что коммуникатор, здесь можно дирижабль с нуля построить!
— Этим и займемся, — усмехнулся я, под удивлённые взгляды — Но позже.
Вечером, когда оборудование было установлено и подключено, я остался в цеху один.
— Алиса, я, конечно, понимаю, что ты выбрала лучшее, — сказал я, любуясь на стройный ряд станков. — Но зачем нам, например, три разных модели фрезерных станков с почти одинаковыми характеристиками? Можно было сэкономить.
— Глупый, глупый хозяин, — вздохнула она, ее голограмма уселась на ближайший станок. — Ты мыслишь, как человек, сегодняшним днем. А я мыслю будущим. Смотри…
Она указала на немецкий «Кайзер».
— У этого станка идеальная станина. Прочная, виброустойчивая, но слабая начинка. А вот у того американского, наоборот, гениальная система управления, но хлипкая механика. Я выбрала их не за то, какие они сейчас. А за то, во что я смогу их превратить. Когда придет время, я объединю их, возьму лучшее от каждого, заменю часть узлов на те, что мы создадим сами с помощью нанитов. И из этих, казалось бы, обычных станков я соберу тебе принципиально новый рабочий комплекс. Машину, которая сможет работать с нанитами, недоступными другим, даже на Альфа-уровне. Понял теперь, экономный ты мой?
Я молчал, потрясенный масштабом ее замысла. Она уже планировала на годы вперед, закладывая фундамент технологий, которые этому миру и не снились.
И вот, первая ночь в настоящей, оборудованной по последнему слову техники мастерской. Ночь, когда мы должны были собрать наш первый прототип. Атмосфера была наэлектризована, каждый был на своем месте, каждый знал свою задачу. Мы работали, как единый, слаженный механизм. Старик Морозов вытачивал детали корпуса, братья Беловы колдовали над полимерами, Грушин корпел над батареей, а Лаврентьев гонял симуляции. Я сидел за центральным столом и занимался самым тонким, монтажом платы.
Наконец, все было готово, я соединил компоненты. Щелчок защелки, прототип лежал у меня на ладони, черный, матовый, идеальный.
— Ну, с богом, — прошептал Грушин.
Я нажал кнопку, экран вспыхнул, проводя внутреннюю самодиагностику.
— Алиса, тест связи.
— Включаю приемник, — ее голос из динамика был чист, но с нотками напряжения. — Сигнал есть. Но… очень слабый. Уровень шумов зашкаливает.
На экране осциллографа, который подключил Лаврентьев, вместо чистой синусоиды была уродливая, дрожащая кривая.
— Черт! — выругался Грушин. — Батарея? Мощности не хватает?
— Нет, — покачал головой Лаврентьев. — Выходная мощность идеальная, проблема в другом.
Все посмотрели на меня. Стандартный армейский трансмиттер не тянул нагрузку.
— Кристалл, — сказал я вслух.
На лицах моих товарищей отразилось уныние. Все труды, все бессонные ночи, все шло прахом.
— Может, можно его как-то… отшлифовать? — с надеждой спросил Морозов.
— Это не алмаз, Иван Игнатьич, — вздохнул я. — Его структура задана на молекулярном уровне.
Я взял прототип, достал крохотный, тускло мерцающий кристалл и положил его на ладонь.