Единственным моим убежищем оставалась библиотека. Здесь, среди пыльных фолиантов, я снова становился собой. Я переключился с технической литературы на военную историю. Мне нужно было понять не только, как этот мир работает, но и как он воюет. Какие ошибки совершали его полководцы, какие уроки они извлекали, во что верили. Это было ключом к пониманию их менталитета.
Я сидел в своем обычном углу, заваленный стопкой книг. Сегодня моим «пациентом» был знаменитый Суворовский поход через Альпы, который в этом мире был еще более драматичным и кровавым из-за участия в нем первых, еще слабо контролируемых Кинетиков со стороны французов. Я анализировал не столько сами сражения, сколько логистику, систему снабжения, работу разведки. Для меня это был не героический эпос, а сложная системная задача с множеством переменных. Я чертил на своем планшете схемы, выстраивал графики, бормотал себе под нос, полностью погрузившись в процесс.
— Вы ошибаетесь.
Голос, прозвучавший рядом, был спокоен, мелодичен, но с едва уловимыми стальными нотками. Я так глубоко ушел в свои расчеты, что не услышал, как кто-то подошел. Я поднял голову.
Надо мной, скрестив руки на груди, стояла Елена Воронцова. Девушка была одета в строгую курсантскую форму, которая, впрочем, лишь подчеркивала ее идеальную фигуру. Светлые волосы были собраны в тугой узел на затылке, ни единого лишнего локона. Но главное были глаза, ясные, серые, умные и немного насмешливые. Она смотрела не на меня, а на экран моего планшета.
— Прошу прощения? — я слегка опешил.
— Я говорю, вы ошибаетесь в своем анализе, — повторила она, указывая тонким пальцем на одну из моих схем. — Вы рассматриваете действия генерала Розенберга как тактическую ошибку, приведшую к неоправданным потерям. Вы пишете, что ему следовало обойти перевал, а не штурмовать его в лоб.
— Это не ошибка, это преступная халатность, — возразил я, возвращаясь в привычную роль циничного аналитика. — Он положил там два полка, цвет гренадерской дивизии. Обходной маневр, пусть и занял бы на два дня больше, сохранил бы ему людей и позволил бы ударить французам во фланг.
— Это взгляд теоретика, курсант Строганов, — на ее губах мелькнула легкая улыбка. — Вы сидите здесь, в тепле и тишине, и двигаете по карте красивые стрелочки. А теперь представьте себе реальность. Зима, горы, снег по пояс. Солдаты голодны, измотаны. У них нет теплой одежды и заканчиваются боеприпасы. Каждый лишний день марша, это сотни обмороженных и умерших от истощения. Розенберг не мог ждать, у него не было этих двух дней. Он пожертвовал двумя полками, чтобы спасти всю остальную армию, которая просто не дошла бы до конца обходного пути. Это был не выбор между хорошим и плохим решением. Это был выбор между плохим и ужасным…
Она говорила страстно, увлеченно, ее глаза горели, не просто пересказывала учебник. Она жила этим, чувствовала это. Как ни крути Воронцова была дочерью боевого генерала, выросшей в окружении солдат, и война для нее была не абстрактной схемой, а суровой, кровавой реальностью.