— Жертва была неоправданной, — уперся я, хотя в глубине души понимал, что отчасти она права. Но мне нравился этот спор, нравился блеск ее глаз. — Если бы разведка работала эффективнее, они бы знали о состоянии перевала заранее и могли бы проложить другой маршрут. Если бы интенданты не воровали, у солдат была бы теплая одежда. Ошибка Розенберга, это лишь следствие системного провала всей кампании. И поверьте мне на слово, я знаю о чём, говорю.
— Возможно, — она на мгновение задумалась, и в ее взгляде я увидел не женское упрямство, а работу острого, аналитического ума. — Но полководец на поле боя работает не с тем, как «должно быть», а с тем, что есть. И в тех условиях, с теми ресурсами, что у него были, его решение, каким бы жестоким оно ни казалось, было единственно верным. Это называется «солдатская правда», курсант. Она редко совпадает с кабинетной.
Мы смотрели друг на друга. Спор зашел в тупик, но никто из нас не чувствовал ни раздражения, ни злости. Наоборот, я чувствовал странное, давно забытое удовольствие от общения с равным. Она была первой за долгое время, кто спорил со мной не из упрямства или желания унизить, а потому что искренне верила в свою правоту и могла ее аргументировать. И в ее аргументах была своя, суровая логика.
— Пожалуй, в этом что-то есть, — наконец признал я, слегка смягчаясь. — Ваша точка зрения имеет право на существование.
— Она не просто имеет право, она единственно верная, — тут же парировала она, и в ее глазах снова вспыхнули насмешливые искорки.
Я невольно улыбнулся.
— Вы невыносимы, курсант Воронцова.
— Взаимно, курсант Строганов, — ответила она, и тоже улыбнулась.
И в этот момент, между нами что-то изменилось. Словно спала невидимая стена, разделявшая аристократку и простолюдина, отличницу и темную лошадку. Мы были просто два человека, два курсанта, два ума, столкнувшихся в интеллектуальном поединке и нашедших в нем взаимное уважение.
— Вы всегда так… глубоко копаете? — спросила она, снова кивнув на мой планшет, где были не только схемы сражений, но и графики поставок продовольствия, таблицы потерь от болезней и даже анализ морального состояния войск на основе писем солдат.
— Я ищу закономерности, — ответил я. — Война, это не хаос, а система. Очень сложная, кровавая, но система. И если понять ее правила, можно научиться ее контролировать.
— Интересная теория, — она задумчиво посмотрела на меня. — Большинство здесь видят в войне лишь славу, доблесть и честь.
— Слава, доблесть и честь, это красивая обертка, в которую заворачивают смерть и грязь, чтобы солдаты охотнее шли умирать, — отрезал я со своим обычным цинизмом.
Она нахмурилась, явно не согласная с такой формулировкой, и уже собиралась возразить, но в этот момент в зал библиотеки вошел дежурный офицер и громко объявил:
— Господа курсанты! Через три дня, в субботу, состоится ежегодный Осенний Бал Академии! Явка обязательна для всех курсантов первого и второго курсов! Форма одежды парадная!
Объявление утонуло в радостном гуле, который пронесся по рядам аристократов. Бал! Главное светское событие осени. Возможность блеснуть нарядами, завести полезные знакомства, пофлиртовать с дочерями генералов и министров. Я же мысленно застонал. Еще одно бесполезное, напыщенное сборище, на которое придется потратить целый вечер.