— Вы можете подумать три дня, — говорит он под конец.
— Мне нужен день.
— Торопиться не обязательно, — замечает директор.
— Я не тороплюсь. Хочу проверить договор.
Папка тяжёлая, хотя в ней всего двенадцать листов. Я не звоню Марку сразу. Не потому, что скрываю. Мне нужно сначала услышать собственный ответ без его гордости, вопросов и неизбежного желания помочь.
Иду в центр.
В комнате разборов молодой анестезиолог пытается вывести на экран график и трижды выбирает не тот файл. Координатор спорит с хирургом о времени вызова бригады. Из реанимации сообщают, что Романа переводят в отделение реабилитации. На моём столе лежит записка: «Заканчивается запас контуров. В этот раз говорю заранее».
Я ставлю папку рядом.
— У нас собрание? — спрашивает координатор.
— Через десять минут. Сначала контуры.
Со склада привозят контуры не того размера. Санитар читает маркировку, разворачивается и идёт обратно. Координатор тем временем видит папку с моим именем.
— Увольняешься?
— Наоборот, — отвечаю я. — Предлагают остаться здесь официально и командовать вами.
— Тогда берите. Только контуры сначала добудьте.
Молодой анестезиолог наконец выводит диаграмму, увеличивает её и теряет подписи. Хирург тянется к мышке, координатор шлёпает его по пальцам. Я убираю папку в нижний ящик и следующие два часа к ней не возвращаюсь.
Дома договор служит подставкой под Сонин локоть, пока она красит ногти. Флакон опрокидывается, я успеваю схватить его у самого края бумаги.
— Нравится? — спрашивает дочь.
— Лак — нет. Должность — да.
— Тогда почему у тебя такое лицо? — спрашивает Соня.
Я показываю пункт о дежурствах и строку, где бюджет на обучение можно урезать без моего согласия. Соня читает, водя по тексту мизинцем с непросохшим лаком.
— Зачеркни.
— Договоры так не исправляют, — объясняю я.
— Ты хирургов исправляешь.
Она отдаёт мне липкий розовый стикер. Я отмечаю первый пункт, потом второй. К ночи стикеров пять, разумных требований остаётся три.
Утром я возвращаюсь в дирекцию со списком. Представитель холдинга торгуется за каждую строку и дважды называет дежурную нагрузку «гибкостью руководителя». На второй раз я прошу записать эту гибкость цифрами. В итоге он меняет два пункта из трёх; третий мы записываем приложением.
Я подписываю.
Первым звоню не Марку, а Соне.
— Исправила бумагу? — спрашивает она вместо приветствия.
— Два пункта.
— А третий? — уточняет она.
— Записала отдельно.
— Тогда поздравляю, — решает Соня.
Марк узнаёт вечером. Я ставлю телефон у окна, как в первый месяц, и кладу перед камерой копию приказа.
— Что это? — спрашивает он.
— Попробуй прочитать. Ты же исправлял подписи на презентации через экран.
Марк приближает лицо к камере. Читает первые строки, отодвигается, снова читает.
— Руководитель анестезиологического направления?
— Постоянный, — подтверждаю я.
Он вскакивает так резко, что зелёная лампа качается. Картинка показывает потолок, потом его плечо. Марк возвращается со стаканом воды.
— У меня нет шампанского.
— И не надо, — отвечаю я.
— Тогда официально поднимаю воду из-под крана за Веру Соколову, которая заставила целый холдинг переписать договор.