Я вспоминаю собственную злость, когда Антон просил сначала поговорить с ним. Иногда его требования были способом закрыть меня дома. Но иногда я действительно уходила от трудного разговора к Марку, получала поддержку, успокаивалась и возвращалась к мужу уже с готовым решением.
— Я рассказывала тебе о наших ссорах раньше, чем Антону объясняла, из-за чего обиделась.
Марк медленно кивает.
— А я говорил, что он неправ, слыша только твою сторону. — Марк качает головой.
— Ты почти всегда считал его неправым, — напоминаю я.
— Потому что хотел быть лучше него для тебя.
Это признание больнее прошлого «я любил». Тогдашнее чувство можно оставить в двадцать два года. Привычка соревноваться с моим мужем жила рядом с нами гораздо дольше.
— Значит, Антон всё-таки был прав?
Марк отодвигает чай.
— В том, что мы нарушали границы, — да. В том, что у нас был тайный роман и я ждал двадцать лет, когда ты разведёшься, — нет. Антон видел достаточно, чтобы ревновать. Остальное он достроил сам.
Я подтягиваю к себе салфетку и вытираю капли со стола. В голове всё ещё слишком много версий, поэтому задаю самый неприятный вопрос прямо:
— Пока я была замужем, ты хоть раз пытался меня поцеловать?
— Нет, — Марк выдерживает мой взгляд. — И встреч за спиной у Антона не назначал. Если ты это тоже собиралась спросить.
— Собиралась, — киваю я.
— Уйти от него ради меня ты тоже не просила. Ни словами, ни намёками.
Я киваю. Облегчение приходит, но задерживается ненадолго: Анна ведь говорила не о поцелуях.
— Зато после ссоры с ним я могла запереться в ванной и написать тебе, — вспоминаю я. — Ты отвечал раньше, чем Антон успевал понять, куда я ушла.
— Обычно сразу отвечал, — признаёт Марк. — Даже если сидел рядом с Анной.
— А потом я возвращалась к мужу уже уверенная, что права.
Марк подбирает обрывок салфетки и крутит его между пальцами.
— Я любил побеждать Антона в споре, в котором он даже не участвовал. Глупо звучит. — Он хмурится.
— Неприятно звучит, — отвечаю я.
— Тоже верно.
Одна из дежурных врачей встаёт из-за стола, бросает стакан в урну и желает нам спокойной ночи. Я отвечаю слишком громко. Когда женщина уходит, Марк уже расправил салфетку и снова скомкал.
— Почему ты меня не остановил? — спрашиваю я.
— Боялся стать ненужным. И нравилось думать, что я хороший человек и всегда прихожу на помощь, — признаётся Марк.
— Мне следовало раньше это услышать.
— А мне — раньше признать.
Я опираюсь локтями о стол.
— Получилась неудобная версия. Антон соврал, но безупречными мы с тобой тоже не были. — Я отодвигаю салфетку.
— Такая история мне тоже нравилась больше.
Я впервые за вечер улыбаюсь. Марк отвечает не сразу, будто проверяет, разрешено ли. Напряжение ослабевает, но не исчезает. Теперь между нами меньше иллюзий и больше работы.
— Если мы попробуем, — начинаю я.
Он не двигается. Только перестаёт мять салфетку.
— Если, — повторяет Марк.
— Я не хочу растворяться в тебе. Не хочу снова считать близостью право входить в любую часть твоей жизни. И не разрешу тебе решать за меня, кого спасать и от чего, — говорю я.