Я могу сказать, что просто спросила. Могу обидеться на тон. Могу закончить звонок и утром написать, что мы оба устали. Все привычные выходы рядом.
— Потому что я испугалась, — говорю я. — Сначала что с тобой что-то случилось. Потом что не случилось ничего и ты просто не захотел звонить. Потом вспомнила Анну, потому что она рядом, а я нет. Это нелогично. Но именно так было.
Марк долго выдыхает.
— А я увидел твоё «понятно» и решил, что ты ждала повод отменить наши звонки.
— За полтора часа? — переспрашиваю я.
— Ты же решила про Анну за то же время.
— Справедливо, — признаю я.
— Ненавижу, когда ты так быстро соглашаешься, — ворчит Марк. — Я приготовился спорить.
Я закрываю глаза. Напряжение не уходит, но в нём появляется место для стыда и усталости — настоящих, не придуманных.
— Пациент жив? — спрашиваю я.
— Пока да. Мы поставили протез, кровотечение остановили. Анна была на соседней операции и принесла всем кофе после. Всем, Вер.
— Я услышала, — отвечаю я.
— Нет, ты не… — Марк обрывает себя. — Ладно. Услышала.
Кто-то снова зовёт его по имени. Он отвечает, что подойдёт через пять минут.
— Ты можешь идти, — говорю я.
— Сейчас это ловушка?
— Нет, — отвечаю я. — Пациент важнее. Но я не хочу заканчивать на этом.
— Я тоже.
— Позвони, когда закончишь разбор, — прошу я.
— Будет поздно.
— Я не усну, — обещаю я.
Он обещает. Мы отключаемся, и первые две минуты я уверена, что теперь он не позвонит. Потом вслух говорю себе: он обещал. Не знаю, помогает ли это, но телефон больше не проверяю.
Марк звонит в час двенадцать. Я всё ещё не сплю. Он уже в комнате; зелёная лампа горит за плечом, волосы мокрые после душа. Я включаю видео, хотя на мне старая футболка и след от подушки на щеке.
— Давай заново, — предлагает он.
— С девяти вечера?
— С момента, когда увидел вызов, — отвечает Марк. — Я бежал в операционную. О тебе не забыл. О телефоне забыл.
— Я ждала. Через сорок минут начала злиться. Через час испугалась. Потом придумала Анну и решила наказать тебя словом «понятно».
— Успешно, — подтверждает Марк.
— Прости.
— И ты меня, — говорит Марк. — Я услышал холод и сразу решил, что ты уже живёшь без меня лучше. Это было нечестно.
Мы не обещаем, что следующий экстренный пациент подождёт сообщения. Договариваемся только: если кто-то исчезает из-за работы, другой имеет право злиться и бояться, не превращая страх в доказательство измены или конца отношений. Звучит не слишком романтично. Зато после этого можно молчать несколько минут и не угадывать, что означает молчание.
— Я всё ещё злюсь, — говорю я.
— Я тоже.
— Хорошо, — говорю я.
— Что хорошего?
— Мы не обязаны помириться красиво до сна, — отвечаю я.
Марк улыбается.
— Тогда я завтра снова позвоню злой женщине?
— Позвони, — отвечаю я. — Посмотрим, осталась ли она злой.
— А если не возьмёт?
— Возьмёт, — обещаю я.
Мы не говорим «всё хорошо». Хорошо пока не всё. Но когда Марк ставит телефон у зелёной лампы и ложится, я оставляю свой у подушки. Связь не отключаем.
Засыпаем в разных странах, поссорившиеся, уставшие — и всё ещё вместе.