— Вы понимаете, что сейчас произойдет? Я напишу текст. Не «Здравствуй, мама» и не «Погода дрянь». Я напишу то, что невозможно угадать, подсмотреть. То, что невозможно передать заранее условным сигналом вроде дыма из трубы или зеркальцем с колокольни.
Он прикрыл лист ладонью лопатой, словно играл в покер с шулерами.
— Если с того конца придет хоть одна неверная буква… Если там будет хоть намек на заготовку… Я вас уничтожу. Я лично прослежу, чтобы вы гнили в таких местах, где даже крысы дохнут от тоски.
— Пишите, генерал, — кивнул я.
Скрип пера в тишине кабинета казался оглушительным. Опперман писал медленно, с нажимом. Закончив, он сложил листок вдвое, спрятав текст, и протянул его своему человеку.
— Прибыть на место расположения людей Воронова, — сказал он, проходя мимо меня. — Передать его им лично. И проследить чтоб те сразу же занялись передачей сообщения. Внимательно следить. Если те будут хоть что-то выглядывать по сторонам — скачешь назад и докладываешь!
Служивый судорожно сглотнул, взял листок и спрятал его во внутренний карман. Он бросил на генерала испуганный взгляд, потом посмотрел на меня.
— Бегом! Лошадей не жалеть! — рявкнул Опперман. — И передай там — буква в букву!
Тот кивнул и убежал.
Прикинув, что семь верст вояка может проскакать за полчаса, минут через десять я включил мой «Кирпич».
— Включаю питание, — сказал я.
Щелкнул рубильник. Стрелка гальванометра дернулась и замерла.
В кабинете повисла тишина.
Все уставились на «Кирпич». Еще через минут десять генерал не выдержал:
— Не работают твои фокусы, Воронов.
— Вы думаете, что служивый уже прибыл?
Опперман лишь хмыкнул. И в этот самый момент «Кирпич» ожил.
ТРРРЯСЬ! ТРРЯСЬ-ТРРЯСЬ!
Звук разряда в маленьком кабинете хлестнул по ушам, как выстрел. Есин на диване вздрогнул. Опперман даже не моргнул, глядя на прыгающую искру в разряднике.
Я быстро записывал точки, тире, паузы. Это была музыка. Музыка новой эры, которую пока слышали только мы.
Текст был длинным. Генерал не поскупился на бессмыслицу. Но Раевский хорошо держал ритм и я всё успевал записывать.
— Прием завершен, — откинулся я через минуту.
И наступила тишина.
— Ну? — Опперман барабанил пальцами по столу. — Что там тебе настучал твой «Кирпич»?
Опперман подался вперед, впившись взглядом в лист, на который я записал точки и тире.
— Что это? Что за чертовщину вы мне подсунули? Воронов! Где тот текст, что я отправил со служивым⁈
— Вам записать или прочитать по буквам? — снова с вызовом спросил я.
— Пишите.
Я склонился над листом и быстро перевел морзянку в буквы. После чего протянул ему лист.
Он читал, читал по буквам, и я видел, как меняется его лицо.
Каменная маска трескалась. Сквозь профессиональный скепсис проступало что-то другое. Шок. Неверие.
Текст генерала был шедевром паранойи: «Азимут сорок. Три вороны на сухой сосне едят кашу. Гвоздь забыт в кителе. 1821 год. Аминь.»
Ни одной ошибки. Ни одной пропущенной точки.
Опперман переводил взгляд с листа на меня и обратно. Раз, второй, третий. Его губы шевелились, беззвучно повторяя слова.