— Могу, — кивнул я. — Но мне нужен металл сейчас. Много металла. Качественного. Мой завод не успевает. Мне нужны поставщики. Надежные поставщики, а не банкроты, у которых домна гаснет через день из-за нехватки оборотных средств.
Я посмотрел ему в глаза.
— Выбор у тебя простой, Павел Николаевич. Либо мы партнеры — вынужденные, ненавидящие друг друга, но партнеры, — и я вытаскиваю твою задницу из долговой ямы, попутно получая то, что мне нужно. Либо ты гордо тонешь вместе со своими секретами, а я покупаю твои развалины на аукционе через полгода и всё равно нахожу эти чертовы книги в архиве. Только тогда ты будешь стоять на паперти, а я буду пить чай в этом кабинете.
Я замолчал, давая словам впитаться.
В комнате было слышно только тиканье напольных часов. Тик-так. Тик-так. Время Демидова утекало.
Он медленно обошел стол и рухнул в свое кресло. Теперь оно казалось слишком большим для него. Он закрыл лицо руками, посидел так пару секунд, потом провел ладонями по лицу, словно смывая маску.
— Ты дьявол, Воронов, — прошептал он. — Ты настоящий дьявол. Ты берешь за горло и улыбаешься.
— Я реалист, — парировал я. — Так что?
Он тяжело вздохнул. Потянулся к ящику стола, достал оттуда связку ключей на тяжелом медном кольце. Звякнул ими, как кандалами.
В его взгляде была боль человека, который собственноручно подписывает смертный приговор своему прошлому. Он понимал, что я прав. Понимал, что его мир «интуитивной металлургии» проиграл моему миру «индустриального стандарта». И это понимание жгло его сильнее, чем раскаленный металл.
Он бросил ключи на стол.
— Это от архива. Там всё, — голос Демидова сорвался. — Рецепты деда. Записи отца. Мои собственные опыты. Забирай. Пусть твои… химики… копаются в наших кишках.
Он отвернулся к окну, не в силах смотреть на то, как я беру ключи.
— Но запомни, Воронов, — сказал он спиной ко мне. — Ты можешь украсть рецепт. Можешь поставить свои приборы. Но душу металла ты не купишь. Она тебе не дастся.
— Душу оставим поэтам, Павел Николаевич, — сказал я, пряча ключи в карман. — Мне нужен качественный чугун и сталь, которая не лопается на морозе. Остальное — лирика.
Я пошел к выходу. У двери я остановился.
— Мои люди придут завтра утром. Раевский и кто-то из помощников для погрузки. Прикажи, чтобы им не чинили препятствий.
Демидов не ответил. Он сидел, ссутулившись, глядя на серый весенний город за окном.
* * *
На следующее утро наш двор напоминал сцену ограбления библиотеки Ватикана.
Подвода, запряженная парой тяжеловозов (обычные лошади под таким грузом просто легли бы и попросили их пристрелить), въехала в ворота, проседая на рессорах. Игнат спрыгнул с козел, отдуваясь и вытирая пот со лба, хотя на улице стоял бодрящий утренний морозец.
— Ну и тяжесть, Андрей Петрович! — выдохнул он, хлопнув ладонью по борту, заваленному ящиками. — Там что, свинец внутри? Или грехи Демидовские так весят?
— Там знания, Игнат, — усмехнулся я, сходя с крыльца конторы. — А знания, как известно, груз тяжкий. Многия знания — многия печали. Особенно для тех, кто их лишился.