И это заводило покруче любого декольте.
— Аня, — я подался вперед, тоже упираясь локтями в стол. Мы оказались нос к носу. — Твоя классическая механика хороша для мостов и паркета. А мы строим вездеход. Если мы задерем раму, как ты предлагаешь, чтобы усилить жесткость, мы поднимем центр тяжести. И знаешь, что будет на косогоре?
— Что? — выдохнула она, не отводя взгляда.
— Мы перевернемся. К чертовой матери. Вместе с котлом, углем и амбициями. И придавит нас этой махиной, как клопов.
— Но если рама лопнет, результат будет тот же! — парировала она, но уже тише.
— Не лопнет, — я наклонился еще ближе, так, что мог рассмотреть золотистые искорки в её глазах. — Мы не будем делать её жесткой, как рельс. Мы дадим ей играть.
— Играть? — она удивленно приподняла бровь.
— Да. Скручиваться. Как позвоночник у зверя.
Я потянулся за карандашом, чтобы нарисовать схему торсионов, которые, конечно, сделать мы не сможем, но принцип объяснить стоило. Моя рука скользнула по бумаге и накрыла её ладонь.
Время споткнулось и замерло.
Её пальцы были тонкими, испачканными в графите, прохладными. Моя ладонь — широкой, горячей, с уже въевшейся угольной пылью.
Меня словно током ударило. Не тем слабеньким разрядом от лейденской банки, а настоящим, высоковольтным ударом, от которого волосы на затылке встают дыбом. Я почувствовал биение её пульса под своей кожей. Частое, загнанное.
Анна вздрогнула, но руку не отдернула. Она смотрела на меня, и в её взгляде спор о жесткости конструкций сменился чем-то другим. Чем-то древним, темным и горячим, что не подчиняется законам Ньютона.
В тишине конторы было слышно только, как гудит пламя в печи и как бешено колотится мое собственное сердце. Запах её духов — что-то цветочное, тонкое, кажется, фиалка — смешался с терпким запахом чернил и сбитня, создавая какой-то дурманящий коктейль. Этот запах бил в голову, кружил, заставлял забыть про уголь, про эпидемию, про Демидова.
Я видел, как расширились её зрачки, поглощая радужку. Видел, как дрогнули её губы.
— Андрей… — прошептал она, и голос её сорвался.
Хотелось плюнуть на всё. Сгрести чертежи в сторону одним движением, подхватить её, посадить на этот заваленный бумагами стол…
«Стоп, Воронов, — рявкнул внутренний голос. — Она племянница Демидова. Она дворянка. А ты кто? Попаданец без паспорта? Погубишь девку. И себя и всех погубишь».
Я с усилием, словно отрывал магнит от железа, убрал руку.
Анна моргнула, словно очнувшись от наваждения. На её щеках вспыхнули два ярких пятна румянца. Она быстро, суетливо поправила манжет на рукаве, пряча глаза.
— Гм… Да, — прохрипел я, прочищая горло, которое вдруг пересохло. — Центр тяжести. Это критично.
— Да, — эхом отозвалась она, нервно хватаясь за карандаш. — Критично. Но… но рама…
— Трубы, — выпалил я первое, что пришло в голову, чтобы сбить это электрическое напряжение. — Мы сделаем раму из труб.
Она подняла на меня затуманенный взгляд.
— Из труб?
— Ну да. Трубчатая конструкция легче и жестче на скручивание, чем сплошной брус. А места соединений усилим швеллером.