Молодой инженер стоял, вцепившись в борт верстака. Очки сползли на кончик носа, но поправлять он их не спешил.
— На четырех мы не уедем, Саша, — я затягивал последний болт на фланце, чувствуя, как гаечный ключ скользит в промасленной рукавице. — На четырех мы будем ползти, как беременная черепаха. А нам нужно тащить триста пудов угля через сугробы. Мне нужна мощь. Мне нужен рывок.
— Клепки не выдержат! — почти выкрикнул Раевский. — Шов на коллекторе… мы же его вручную били! Если рванет — от цеха останется воронка, а нас со стен будут соскребать ложкой!
Я спрыгнул с подмостков, вытирая лицо рукавом. Сажа размазалась, превращая меня в подобие негра с плантации.
— Не рванет. Аня пересчитала запас прочности.
— Анна Сергеевна считала идеальный металл! — не унимался Раевский. — А у нас… у нас «франкенштейн»!
— Хватит истерик, — отрезал я, хотя внутри у самого холодело. — Начинаем опрессовку. Архип, воду давай.
Мы начали качать.
Ручной насос сипел и хлюпал, загоняя ледяную воду в чрево железного монстра. Сначала звук был пустым, гулким, как удар в бочку. Потом, по мере заполнения, металл начал «петь». Глухие, утробные звуки, щелчки, стоны остывающего на морозе железа, в которое вливали жизнь.
В цеху повисла тишина, какую можно услышать только перед расстрелом или перед первым вздохом новорожденного. Десятки мужиков, столпившихся у стен, замерли. Никто не курил, никто не шептался. Все смотрели на манометр — примитивный прибор, который мы с Яковом собрали из U-образной трубки, откалибровав по моим расчетам.
— Уровень на максимуме, — глухо сказал Архип, отступая от горловины. — Задраивай люк, Петрович.
Я закрутил вентиль. Теперь система была замкнута.
— Разжигай, — скомандовал я.
Под «брюхом» котла, в топке, затанцевали языки пламени. Мы использовали тот самый антрацит, ради которого все это и затевалось. Я сжигал драгоценное топливо, чтобы проверить, сможем ли мы привезти еще. Ирония судьбы.
Вода внутри начала нагреваться. Физика — бессердечная стерва. Нагреваясь в замкнутом объеме, вода расширяется. Давление пошло вверх.
Первые деления нашего столбика проскочило резво. Две атмосферы. Три.
Котел, до этого молчаливый и холодный, начал оживать. Он потрескивал, как сухие дрова в костре. Металл расширялся, выбирая микроскопические зазоры в клепках. Каждый такой щелчок бил по нервам, как выстрел.
— Пять, — прошептал Раевский, не сводя глаз с трубки.
На пяти атмосферах появился первый свищ. Тоненькая, как игла, струйка пара с шипением вырвалась из-под фланца.
— Стоп! — дернулся Архип.
— Стоять! — рявкнул я. — Это ерунда. Прокладка садится. Течь не критичная. Давай дальше!
Шесть. Семь.
Звуки изменились. Теперь это был не треск, а низкий, давящий гул. Казалось, воздух в цеху сгустился. Стенки котла вибрировали, передавая дрожь в пол, в подошвы сапог и все это отдавалось прямо в позвоночник.
— Восемь… — голос Раевского сорвался на фальцет. — Андрей Петрович, хватит! Это предел!
— Десять! — заорал я, перекрывая гул топки. — Мне нужно двенадцать! Кидай уголь, Архип!