Он осел на пол, закрыв лицо руками, и затрясся в рыданиях. Истерика. Нервный срыв. Заразная штука, похлеще тифа. Больные начали поднимать головы, в бараке нарастал гул паники.
Я подскочил к нему. Схватил за лацканы, рывком поднял на ноги.
— Замолчи! — рявкнул я.
Он не слышал. Продолжал выть, размазывая слезы по щекам.
Размахнувшись, я ударил его по лицу ладонью. Жестко, наотмашь. Голова старика мотнулась.
Он замер, глядя на меня ошалелыми глазами.
— Воды! — крикнул я Анне.
Она подбежала с кувшином ледяной воды и, не раздумывая, плеснула Арсеньеву в лицо.
Старик судорожно вздохнул, закашлялся, вытирая мокрое лицо. Безумие в глазах сменилось осмысленным стыдом.
— Андрей Петрович… я…
— Слушать меня! — я говорил тихо, но каждое слово вбивал как гвоздь. — Нет времени на сопли. Нет времени жалеть себя. Мальчика не вернешь. Но вон там, — я ткнул пальцем в соседний ряд, — лежат еще двое. Кузнец и девчонка. У них кризис. Если мы их сейчас упустим — они уйдут следом за пацаном. Ты понял меня, доктор?
Арсеньев выпрямился. Дрожащими руками поправил очки.
— Понял. Да. Я… я готов.
— Анна, раствор соли! Быстро! Арсеньев, бери хинин! Работаем!
Мы провели у постелей «тяжелых» остаток ночи. Мы буквально держали их зубами на этом свете. Вливали жидкость, обтирали снегом, когда жар зашкаливал, грели грелками, когда начинался озноб. Мы боролись за каждый вдох, за каждый удар сердца.
Я не чувствовал рук. Спина горела огнем. Где-то на грани сознания маячила мысль: «Боже, дай мне просто упасть и умереть».
Но когда серый рассвет просочился сквозь мутные окна барака, кузнец открыл глаза. Мутные, слабые, но живые.
— Пить… — прошептал он.
Я опустился на табурет рядом с койкой, чувствуя, как ноги превращаются в вату.
Рядом, прислонившись к стене, сползала на пол Анна. Она была серая от усталости, халат в пятнах, волосы сбились.
Я посмотрел на неё. Она встретила мой взгляд. И в её глазах, обычно таких мягких и испуганных, я увидел что-то новое.
Там не было больше страха. Там, в глубине расширенных зрачков, застыла холодная, звенящая сталь. Сталь, которую закалили в аду тифозного барака, в грязи и смерти.
— Живой? — спросила она одними губами.
— Живой, — кивнул я.
Она слабо улыбнулась и закрыла глаза, проваливаясь в сон прямо на полу, среди стонов и запаха хлорки.
Я понял тогда: мы выстоим. Мы пройдем через это. Потому что теперь я был не один. У меня была не просто команда. У меня были воины, которые научились смотреть смерти в лицо и плевать ей в харю.
Три недели.
Двадцать один день, которые показались мне длиннее, чем вся моя прошлая жизнь — и та, в двадцать первом веке, и эта, здешняя. Мы жили в режиме сжатой пружины, ожидая, когда она лопнет и ударит нам в лицо осколками катастрофы.
Но пружина выдержала.
Я стоял у выхода из «чистой зоны» фильтрационного лагеря. За моей спиной дымили трубы бани, ставшей для сотен людей чистилищем. Передо мной стояла толпа — та самая, что еще недавно готова была поднять меня на вилы, проклиная как отравителя и антихриста.
Теперь они молчали. Но это было другое молчание. Не угрюмое, чреватое взрывом, а благоговейное. Тишина храма после литургии.