Завтра Верона увидит свою новую Церковь. И эта Церковь будет пахнуть порохом.
Утро в Вероне пахло холодной медью и ожиданием грозы.
Площадь перед собором Сан-Зено вычистили до блеска. Брусчатка, еще вчера залитая кровью сторонников Донати, теперь сверкала под первыми лучами солнца. Посередине, прямо перед входом в храм, стоял длинный дубовый стол, уставленный серебром и тонким венецианским стеклом.
Безупречное «гостеприимство».
Вдоль фасадов замерла Веронская гвардия. Штампованные кирасы мюнхенского типа отражали свет так ярко, что глазам становилось больно. Леонардо превзошел себя — стальные нагрудники сидели на бойцах как вторая кожа, превращая людей в однообразных, лишенных жалости кукол.
За декоративными трибунами, задрапированными тяжелым алым бархатом, угадывались массивные очертания. Пушки. Две бронзовые бестии, заряженные картечью из рубленого гвоздя и колокольной крошки. Медные глотки молчали, но воздух вокруг них дрожал от скрытого напряжения.
Шаги по мраморным ступеням Палаццо звучали сухо и властно.
Черный бархат епископской сутаны мягко касался сапог. На груди — массивное распятие, внутри которого покоился крошечный контейнер с ядом. Ирония, возведенная в абсолют. На пальце — массивный перстень-печать, а в широком рукаве — механическая шкатулка Леонардо. Пружина взведена, игла смазана соком боли.
На горизонте показалась пыль.
Мерный, тяжелый топот трех сотен кованых сапог. Швейцарцы шли плотным каре, выставив длинные пики — стальной лес, ощетинившийся против города. В центре, под пурпурным балдахином, ехал легат. Конь под ним был белым, как совесть праведника, а лицо самого посланника — бледным и неподвижным, словно вырезанным из слоновой кости.
Взгляд голубых глаз сфокусировался на фигуре в седле. Память мгновенно подкинула образ из глубокого прошлого. Те же тонкие ноздри, тот же фанатичный блеск глубоко посаженных глаз. Потомок тех, кто сжигал библиотеки и резал инакомыслящих во имя придуманного рая.
Счет к этому роду тянулся веками.
— Встречай гостей, Ганс. Но пальцы с фитилей не убирать.
Штарк, стоящий за спиной, лишь коротко хрустнул костяшками кулаков.
Легат спешился у самого края площади. Швейцарцы замерли, ударив древками пик в камень. Гулкий звук прокатился по немым улицам, отражаясь от пустых колоколен.
Посланник Рима двинулся вперед один. Его шаги были медленными, размеренными. В руках он сжимал свиток с тяжелой сургучной печатью.
— Виктор Крид, — голос легата был высоким, вибрирующим от подавленного гнева. — Викарий, забывший о Боге. Рим требует ответа. Где святые колокола? Где золото общины? И чьим именем ты правишь в этих стенах?
Улыбка хищника, ленивая и сытая, тронула губы.
Спуститься по ступеням навстречу. Руки спрятаны в широких рукавах.
— Колокола? Они поют новую песню, брат мой. Более громкую и доходчивую для ушей неверных. А золото… золото ушло на укрепление веры.
Остановиться в двух шагах. Запах ладана, исходящий от легата, мешался с едким духом оружейного масла от пушек.
— Садись за стол. В Вероне ценят гостеприимство. Выпьем за здоровье Иннокентия. Вино сегодня отменное. С привкусом старых тайн.