— Что кесарь?
— Фридрих получил порох. Осада Милана началась. Пушки бьют по стенам, враги в панике.
— Добро. Пусть братья следят за легатом. Травить не надо. Слишком легкая смерть для посланника Рима.
Тень растворяется в метели так же бесшумно, как и появилась.
Ночной лагерь. Костер с шипением жрет ветки. Пахнет дымом и жареным мясом.
Штарк сидит напротив, глядя в огонь. Руки еще подрагивают.
— Воевода.
Взгляд немца отрывается от пламени.
— Рим шлет догляд. Легат и две сотни швейцарских псов. Хотят знать судьбу колоколов.
Штарк мрачнеет, берется за рукоять меча.
— Прикажешь перебить на перевале? Скажем — разбойники.
— Нет. Пусть дойдут. Пусть увидят кузни, новые латы рати и пустые колокольни. Встретим по закону гостеприимства. Выстави пушки на площади. Заряди мелкой сечкой.
Лицо воеводы вытягивается.
— Против папского легата в сердце города? Это война с Церковью.
Взгляд поднимается к черному небу.
— Церковь — это я. И если Рим не согласен, Рим придется сжечь.
Глава 3
Солнце еще не успело выкатиться из-за горизонта, и город тонул в сизых, стылых сумерках. Тяжелые кованые ворота Сан-Зено разверзлись бесшумно — Ганс не жалел масла, чтобы сталь не смела скрипеть в присутствии хозяина. Гвардейцы в начищенных кирасах застыли вдоль стен живыми изваяниями.
Ни единого звука, кроме мерного хруста копыт Танатоса по брусчатке и надсадного визга перегруженных телег.
Взгляд голубых глаз скользнул по пустым колокольням. Черные провалы окон собора походили на глазницы черепа. Тишина давила на уши сильнее, чем грохот лавины в Альпах. Город лишился языка, лишился молитв, и этот страх перед немотой пропитал сам воздух, смешиваясь с запахом гари от мануфактур Леонардо.
На луке седла покоился сверток из грубой мешковины. Сквозь ткань пробивалось едва уловимое тепло. Чешуя Дракона. Древнее серебро, пульсирующее хтонической мощью, — лучший пропуск в вечность и лучший засов для городских ворот.
Тень мелькнула на крыше слева. Едва заметное движение серой ткани. Затем справа. Ассасины Старца Горы заняли позиции. Город был взят в невидимые клещи.
— В Палаццо, — голос прозвучал сухо, разрезая застоявшийся воздух.
Штарк, ехавший чуть позади, лишь молча кивнул. Лицо воеводы в предрассветном свете казалось вырубленным из серого гранита.
Подвалы Палаццо делла Раджоне встретили привычной вонью: сырость, застарелая моча и сладковатый, липкий дух несвежей крови.
Граф Донати висел на цепях, едва касаясь носками сапог залитого жижей пола. Бывший красавец, любимец веронских дам и интриган первой величины теперь походил на выпотрошенную тушу, брошенную мясником на полпути. Рубаха превратилась в бурые лохмотья, правая рука безвольно висела — суставы вывернуты Гансом с немецкой педантичностью.
— Оставьте нас.
Дверь пыточной захлопнулась, отсекая лязг стали гвардейцев.
Взять низкую скамью, сесть напротив дергающегося тела. Наклониться вперед, вглядываясь в заплывшие глаза патриция. Никакой злости. Только усталое, холодное любопытство хищника.
— Ты послал птицу, Донати. Решил, что горная падаль справится там, где спасовал Рим.