Присесть на корточки, игнорируя натекшую лужу крови. Взгляд холодных, безразличных глаз впивается в искаженное мукой лицо.
— Хорошая засада. Скверное исполнение.
Голос звучит тихо, почти ласково.
Наемник скалит желтые зубы, пытаясь выплюнуть кровавый сгусток в лицо. Слюна не долетает, жалко падая на кожаный колет.
— Пошел… в ад… церковная… сука.
Губы растягиваются в искренней, понимающей усмешке. Столько пафоса на пороге вечной пустоты. Люди так отчаянно хотят умереть красиво, но всегда умирают в грязи и собственных нечистотах.
Снимать перчатку с правой руки — одно удовольствие. Холодный горный воздух приятно холодит голую кожу.
Никаких раскаленных щипцов, дыбы или испанских сапог. Пыточные инструменты — костыли для бездарностей. Истинная боль скрывается на кончиках пальцев.
Ладонь плавно опускается к рваной, открытой ране на боку командира. Пальцы медленно, без суеты погружаются прямо в горячее, пульсирующее мясо. Нащупать скользкий край сломанного ребра.
Жестко, безжалостно надавить.
Истошный, нечеловеческий визг рвет горную тишину, заглушая стоны остальных раненых. Тело наемника выгибается жуткой дугой, глаза закатываются, обнажая влажные белки.
Пальцы внутри чужого тела делают короткий, проворачивающийся жест.
Визг срывается на булькающий сип.
— Имя. Кто слил маршрут?
— А-а-а-хх… Дом… Донати… — слова вываливаются вместе с кровавой пеной и обрывками рассудка. — Вчера… ночью… золото… птица прилетела… Верона… патриции…
Пальцы брезгливо покидают распоротую плоть. Кровавые ошметки капают на белый снег.
Значит, недорезанная аристократия Вероны решила сыграть ва-банк. Скинулись на лучшую горную падаль, чтобы перехватить казну на пути к ледникам и разом обнулить власть нового Епископа. Дерзко. Глупо. И смертельно.
Взгляд умирающего наемника внезапно фокусируется на левом плече. Там, где всего пару минут назад зияла глубокая дыра от арбалетного болта, обильно присыпанная горящим порохом.
Обугленная, черная корка начинает с сухим треском лопаться. Куски мертвой плоти осыпаются вниз, обнажая абсолютно новую, бледно-розовую, девственно чистую кожу. Ни шрама. Ни единого следа. Регенерация бессмертного организма безжалостно пожирает любые увечья.
Зрачки командира расширяются до предела, вбирая в себя первобытный, хтонический ужас. Боль отступает перед лицом невозможного, ломающего все законы мироздания факта.
— Ты… не человек… дьявол… — хрипит он, пытаясь отползти на одних руках.
— Я — твое лучшее оправдание на Страшном Суде. Скажешь апостолу Петру, что шансов не было.
Лезвие засапожного ножа мелькает в морозном воздухе стремительной серебряной вспышкой. Плавное, выверенное тысячелетиями движение. Острая сталь чертит глубокую, красную улыбку от уха до уха.
Теплый фонтан заливает снег, смывая остатки чужого страха. Тело дергается в последний раз и обмякает навсегда.
Подняться в полный рост. Вытереть окровавленный клинок о чистый участок плаща мертвеца. Нож с тихим щелчком возвращается в ножны.
Обернуться.
Штарк стоит в десяти шагах, опираясь на двуручник. Ветеран видел достаточно смертей, но сейчас его лицо бледнее альпийских вершин. Он тоже видел, как затягивается рана. Видел, и благоразумно решил сделать вид, что ослеп. Идеальный генерал.