Гречанка плавно скользнула следом. Покрыла напряженную спину и плечи частыми, обжигающими поцелуями. Мавританка тесно прижалась сбоку. Длинные волосы невыносимо щекотали разгоряченную кожу.
Холодный, привыкший к жестокому счету разум окончательно утонул в ревущем водовороте слепого наслаждения. Разврат начисто стер строгие границы времени. Забыты имена отравленных кардиналов. Стерты из памяти искаженные мукой лица растерзанных патрициев. Остался лишь дикий, животный ритм неудержимого соития.
Сплетенные тела слились в тугой, совершенно неразрывный узел. Жаркие, душащие объятия. Сбитое, хриплое дыхание. Искусанные в кровь влажные губы. Неукротимая похоть выжигала накопленные силы без малейшего остатка.
Кровь яростно кипела, ударяя в виски тяжелым кузнечным молотом. Наслаждение вплотную граничило с невыносимой, сводящей с ума сладостной болью. Окружающий мир сузился до размеров широкой постели. Гладкая кожа, стоны, запах разгоряченной плоти слились в единую симфонию порока.
Сицилийка отчаянно билась в железных руках, словно пойманная райская птица. Истошно запрокидывала голову, рассыпая смоляные кудри по белоснежным перинам. Звонкий, высокий вскрик острым кинжалом разорвал густой полумрак покоев. Обессиленное, покрытое испариной тело обмякло. Губы тяжело и судорожно ловили спасительный воздух.
Но пощады на ложе не предвиделось. Повернулся к трепещущей в ожидании гречанке. Беломраморная, безупречно гладкая кожа мгновенно вспыхнула ярким пунцовым румянцем под властными ладонями. Новая, еще более сокрушительная волна страсти накрыла широкую постель с головой.
Движения стали жестче, требовательнее. Светловолосая дева отвечала неистовым жаром, впиваясь тонкими пальцами в плечи. Сплетенные ноги, скользящие по шелку тела. Каждое прикосновение высекало искры чистого удовольствия. Тихие стоны перешли в откровенные крики наслаждения.
Мавританка не осталась в стороне. Смуглые руки умело ласкали, подогревая кипящую кровь. Губы находили чувствительные места, даруя немыслимую усладу. Тройной союз плоти превратил ночь в бесконечный праздник порока. Никаких запретов. Никакой христианской морали. Лишь древние, языческие инстинкты, вырвавшиеся на долгожданную свободу.
Соитие продолжалось невероятно долго, до полного, абсолютного изнеможения. Покуда измученное сердце не начало отчаянно пропускать глухие удары. Перед глазами поплыл густой, пульсирующий красный туман. Каждое резкое движение, каждый глубокий вздох наполнялись животной силой, требующей немедленного, бурного выхода. Выход последовал, оглушительный, выжигающий разум дотла.
Тяжело рухнул на измятые, совершенно мокрые от пота шелка. Широкая грудь высоко вздымалась, жадно и хрипло хватая пропитанный благовониями воздух. Сил не осталось даже пошевелить уставшей рукой. Полное, всепоглощающее, невероятно блаженное опустошение. Истинная, сладкая смерть и немедленное, пьянящее новое рождение.
Мавританка бесшумно поднялась с ложа. Грациозно, покачивая крутыми бедрами, ступая босыми ногами по ворсистому ковру, подошла к золотому кувшину. Наполнила кубок до краев. Бережно, с истинным почтением поднесла к пересохшим губам.