— Считай со мной, — сказал Корневой.
И начал.
— Пелагея, дочь Гостяты. Взята по доброй воле. — Голос перещёлкивал с одного на другой, будто он подбирал, каким удобнее произнести каждое имя. — Синеок, пастух. Взят по доброй воле. Любава, жена Мала. Взята по доброй воле.
Мира стояла и слушала.
Имена шли и шли. Некоторые она узнавала — эти были в книгах, она сама выписывала их на отдельный лист и раскладывала по краю стола. Но между ними, в промежутках, звучали другие: три, четыре, пять подряд, о которых в записях не было ни строки. Целые семьи. Дети.
Она сбилась на четвёртом десятке.
— Милена, дочь Твердяты, — сказал Корневой. — Приведена.
Мира вздрогнула.
Не «взята». Он произнёс это слово иначе — и произнёс, как ей показалось, с оттенком, которого до сих пор не было ни в одном имени. Как будто отмечал в счёте чужую подпись.
— Услада, дочь мельника. Взята по доброй воле. — Пауза. — Рогнеда, жена Ратия. Отдала себя целиком, за сына. Приняты обе части.
У Миры перед глазами потемнело, и она не сразу поняла, что это не от ужаса, а потому, что она забыла дышать.
— Нед, сын Ратия, — сказал Корневой. — Голос взят. Остаток не взят. — И, помолчав: — Мирослава, дочь Ратия. Имя взято этой ночью.
⸻
Ведомир шагнул вперёд.
Он сделал это спокойно, как делают то, к чему готовились, — вышел на середину прогалины, опустился на колено у корней и положил на землю свёрток.
Развернул.
В темноте Мира не видела костей, только светлое пятно ткани. И оберег: маленький, потемневший, с кругом и тремя линиями, и с ним — сухие стебельки мяты, ломкие от двадцати пяти лет.
— То, что было взято не до конца, — сказал Ведомир. Первые его слова с той минуты, как они вышли с церковного порога. — Возвращаю туда, где начато.
Корневой опустил голову. Долго смотрел.
А потом правая рука — длинная, доходящая до земли, — потянулась и накрыла свёрток.
Мира не увидела, что произошло дальше, потому что смотрела не на землю, а на Ведомира.
Он дёрнулся.
Так дёргаются, когда из-под ног уходит опора, — коротко, всем телом, и лицо у него сделалось изумлённым. Он опустил взгляд на собственную ладонь, повернул её, посмотрел на просвет. И Мира увидела, что рука стала прозрачной. Не тусклой, как на тропе, а именно прозрачной: сквозь ладонь были видны корни за ней.
— Стой, — сказала она.
Голос вышел хриплый, чужой, но он вышел. Правило кончилось у корня.
— Стой, я иду вместо него. — Она шагнула вперёд, между Ведомиром и деревом. — Пришли двое. По доброй воле, без принуждения. Отмечены оба. Мы дошли и не проронили ни звука. Бери. Закрывай свой счёт.
Тишина.
А потом Корневой издал звук, которого Мира не сумела бы описать: короткий, сухой, идущий из глубины. И только когда он повторился, она поняла, что он смеётся.
— Счёт не закрывается, — сказал он.
— Почему?
— Имя названо на пути. — Голос перешёл на детский, и от этого стало ещё хуже. — Ты знала правило. Имя, произнесённое на пути, становится новой ценой. Цена уплачена. Обряд оплачен именем и окончен.
Мира почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Он ребёнок, — сказала она. — Он не понимал, что делает.