— Ты вернулась, — сказал он.
Мира остановилась посреди комнаты.
Он говорил. Шесть лет — ни слова, дощечка, уголь, жесты, — и вот он сидит у печи и говорит с ней, как говорил в шесть лет, обыкновенно, посреди дня.
Только голос был не его.
Ниже, чем должен быть у двенадцатилетнего. Взрослый, полный, с той обстоятельной неторопливостью, с какой говорят мужчины лет сорока, привыкшие, что их выслушивают до конца. Слова он ставил правильно, но паузы делал не там, где их сделал бы ребёнок: перед последним словом в предложении, всегда, будто каждый раз проверял, стоит ли договаривать.
— Нед, — сказала Мира.
— Я, — согласился он.
Ратий вошёл следом и остановился в дверях. Мира обернулась к нему, и по его лицу поняла: он это слышит уже несколько часов, и за эти часы не привык.
— Когда? — спросила она.
— Как ты ушла, — сказал отец. — Он закричал… ты слышала. А потом просто заговорил. Спросил, можно ли идти домой. — Ратий сглотнул. — Мира, он спросил это так, будто раньше не мог только потому, что ему не разрешали.
Нед смотрел на них обоих, спокойно, чуть склонив голову набок.
— Я не понимаю, чего вы боитесь, — сказал он. — Я же теперь могу разговаривать. Вы столько лет этого хотели.
Мира подошла и села перед ним на корточки. Взяла его руки в свои. Они были тёплые, обыкновенные, с обгрызенными ногтями и с царапиной поперёк большого пальца, оставшейся с прошлой недели, когда он строгал ивовую ветку.
— Что ты помнишь? — спросила она. — Про эту ночь.
Он подумал.
— Свечи, — сказал он. — Ты забрала мою. Потом вы пошли, и я испугался, что не успею. — Пауза перед последним словом. — Позвать.
— Почему тебе нужно было успеть?
— Потому что мне сказали, что надо, — ответил Нед и посмотрел ей прямо в глаза. — Иначе он тебя не отпустит.
В комнате стало очень тихо.
— Кто сказал?
Нед пожал плечами — обычным своим детским движением, которое Мира знала всю жизнь, и от этого несоответствия у неё пошли мурашки.
— Не помню, — сказал он. — Кто-то. Разве это важно?
⸻
За Баженой послал Ратий, ближе к полудню.
Она пришла быстро — старуха вообще приходила быстро всякий раз, когда в этом доме случалась беда, — и с порога стала стягивать платок, спрашивая, кто и что.
— Нед заговорил, — сказал Ратий.
Бажена замерла с платком в руках.
— Как заговорил?
— Здравствуйте, — сказал Нед от печи.
Мира стояла у стола и видела старуху в профиль, и потому увидела всё: как та повернула голову на голос, как открыла рот, чтобы что-то ответить, — и как это выражение исчезло с её лица.
Бажена отшатнулась. Ударилась поясницей об угол лавки, не заметила. Платок упал на пол.
— Нет, — сказала она.
— Бажена, — сказал Ратий.
— Нет. — Она не смотрела ни на кого, кроме мальчика. Лицо у неё было серое. — Нет, нет, нет, нет.
— Да что с вами?
Старуха попятилась к двери, нашарила её спиной, и Мира впервые в жизни увидела, как этот человек — который принимал роды, обмывал покойников, сшивал распоротый бок её отца, не изменившись в лице, — попросту бежит.
Мира догнала её во дворе.
— Стойте. Стойте! — Она поймала старуху за рукав, и та вырвалась с неожиданной силой. — Что вы услышали?